Страница 2 из 76
— Тогда позвольте я вам скажу то, чего никто не скажет. — Голос у него окреп. — Он стреляет. Он умеет. Он много лет жил по чужим городам, и до Петербурга дожил не оттого, что везло. Не давайте ему стрелять первым, если это будет в вашей власти. И не глядите ему в лицо, глядите на руку. Это всё, чем я могу вам помочь, и я бы отдал за это остаток жизни, кабы кто взял.
— И я ценю это, друг, — кивнул я. — Но не беспокойтесь, Лука Осипович. Я сделаю всё, чтобы уйти оттуда живым.
Секунданты Ренара приехали в девятом часу утра, вежливые до отвращения.
Двое, оба незнакомые, оба во французском платье и с русскими фамилиями, из тех эмигрантских домов, где принимают лионского страдальца. Держались безупречно, глядели мимо. Барон принял их у себя в кабинете, при мне, и разговор шёл так, будто договаривались о продаже лошади.
— Господин Ренар подтверждает, что оружие, место и час на выбор господина Салтыкова, — сказал старший. — Он в этом деле не привередлив.
— Знаю, слыхал, — буркнул барон. — Ну, Михайло. Твоё слово.
И вот тут вместо чести заработала голова.
Шпага отпадала сразу. Против человека, прошедшего революцию, Марсель и прочие напасти, выйти со шпагой значило подставить горло, и я это понимал так же ясно, как понимаю, что кровь красная. Оставались пистолеты.
А в пистолетах есть одна вещь, которую знает всякий, кто когда-нибудь считал вероятности. Кремнёвый пистолет с гладким стволом бьёт неточно сам по себе. На десяти шагах умелый стрелок попадёт, куда захочет, и неумеха будет мёртв. А на тридцати шагах пуля из такого ствола гуляет так, что умение значит меньше, а случай больше. Расстояние работает на того, кто стрелять не умеет.
— Пистолеты, — сказал я. — Тридцать шагов. Барьеры по десять от каждого, сходиться до барьера, стрелять по сигналу с места или сходясь, на усмотрение каждого. Один выстрел.
Секунданты переглянулись.
— Тридцать шагов есть много, — заметил старший осторожно. — Обыкновенно…
— Обыкновенно стреляются с пятнадцати и хоронят обоих. Я не желаю никого хоронить, а желаю кончить дело. — Я поглядел ему в глаза. — Ренар сказал, что не привередлив. Вот и извольте.
— Место?
— За Волковым, у кирпичных сараев. Час, семь утра, четверг. Свет будет ровный, и снег там утоптан.
Барон покосился на меня, но промолчал. Он не знал, что кирпичные сараи я приглядел ещё зимой, когда искал, где держать корову, и место это запомнил единственно потому, что там негде было спрятать соглядатая.
Секунданты откланялись. Барон проводил их до дверей, вернулся и сел напротив.
— Тридцать шагов, — проговорил он. — Ты вот что, Михайло. Ты это выдумал сам или тебя учил кто?
— Сам, Пётр Кузьмич. Я не стрелок. Я считать умею.
— Считать. — Барон покачал головой. — Ладно. Дай бог, чтобы твой счёт стрелял лучше его руки.
К Балуеву я поехал в полдень, и поехал не за утешением.
Степан Ильич вёл мои дела через своего стряпчего ещё с осени, оба дела, и куб зимой я искал через него же, по описям и торгам. Потому, когда стряпчий сам прислал утром записку с просьбой пожаловать по делу неотложному, я поехал, не гадая, о чём речь.
Стряпчий был сухонький, аккуратный человек лет пятидесяти, с очками на лбу, и звали его Порфирий Саввич. Он усадил меня, разложил перед собой листы и заговорил медленно, как говорят с человеком, которому надо объяснить с самого начала.
— Михайло Алексеевич, вы вчерашним вечером у Загряжских, сказывают, изволили публично прочесть господину Ренару… э-э… некую характеристику.
— Изволил.
— И нынче по городу ходит слух о поединке. Я в него не вникаю, это дело не по моей части. — Он поднял ладонь. — Но по моей части вот что. Вы просили меня зимой дознаться, на чьё имя куплена земля за Рогаткой и кто стоит за тем делом. Помните?
— Помню.
— Тогда слушайте. И простите, что разжёвываю, я привык говорить с людьми, которые в наших материях не разбираются.
И он разжевал, а я мысленно переводил на язык, понятный любому.
Дело за Рогаткой, как я и знал, записано на мещанина, пьющего, живущего при бане. Человека, у которого за душой нет ни рубля. Денег такому не даст никто. А ему дали, и много. Отчего?
Оттого, что за него поручился другой человек. Поручительство, как я себе перевёл, есть вещь простая. Один человек обещает заимодавцу своим именем и своим имуществом, что ежели должник не заплатит, заплатит он. И заимодавцу довольно, чтобы имя это стоило дорого. Имя Клавдия Петровича Ренара, лионского страдальца, вхожего в лучшие дома, стоило до вчерашнего вечера дорого.
— А теперь, — продолжал Порфирий Саввич, снимая очки со лба, — извольте поглядеть, что случилось. Вчера имя поручителя, скажем так, сильно подешевело. При свидетелях. А завтра, как сказывают, поручитель едет стреляться. И вот что знает всякий стряпчий и всякий заимодавец. Поручительство прекращается смертью поручителя. Умрёт он, и заимодавцам останется мещанин при бане, а с него взять нечего.
— И что же заимодавцы?
— А заимодавцы, Михайло Алексеевич, ждать не станут. Ни дня. — Он постучал пальцем по листам. — Они предъявят свои векселя ко взысканию нынче же, покуда поручитель жив. Векселя, я справился, все срочные, и по всем можно требовать. Дальше идёт как по писаному. Взыскание. Мещанину платить нечем. Опись имущества, что стоит на его имени. А на его имени стоит земля за Рогаткой и всё, что на той земле. Печь, корыта, змеевик и один медный куб вёдер на сорок.
Я сидел и молчал. Внутри у меня медленно, как соль в остывающем растворе, оседало понимание.
— И после описи?
— После описи, сударь мой, торги. Казённые, публичные, с молотка. И вещь на торгах покупает всякий, у кого есть деньги и есть человек, который знает, когда и куда прийти. — Порфирий Саввич надел очки на нос и поглядел на меня поверх них. — У вас есть деньги, Михайло Алексеевич. И человек у вас есть. Он сидит перед вами.
Вот оно что.
Куб, украденный у меня зимой из-под Шлиссельбурга. Тот, ради которого мы с Лемке считали медь и клепали заплатанного уродца на восемнадцать вёдер. Он вернётся ко мне сам, по закону, с бумагой и с печатью, и вернётся оттого, что я вчера прочёл вслух один рубец, а завтра поеду стреляться.
Дуэль работала на меня раньше, чем я успел поднять пистолет.
Только был у этого счёта один пункт, о котором Порфирий Саввич из деликатности мне не сказал. Торги назначают не завтра. Их назначают через месяц, через два. И получить куб на торгах может только тот, кто до них доживёт.