Солдат Отечества. 1812

Глава 17

Бобруйск

15 июля 1812 года

— Что делать будем, Потапыч? — тихо спросил я, подойдя к нашему фельдфебелю.

Старый служака стоял мрачный как грозовая туча, машинально теребя темляк на тесаке. Наверное с таким видом решают убить человека, конечно же я о враге, или нет, проявить милосердие. Эмоциональные качели отчетливо читались в глазах крестного. Он то подавался вперед, сильнее сжимая эфес клинка, который зачем-то взял, то разжимал и словно бы пятился назад. Глаза загорались пламенем, быстро после наполняясь страхом. Наверное, за то, что собирается совершить глупость.

Я спрашивал его вовсе не потому, что растерялся. Как раз наоборот: по своему прошлому — или будущему — опыту службы я имел перед глазами немало примеров того, как начальство мастерски умело выставить виноватыми тех, кого по всем законам логики следовало бы осыпать наградами. Армейская бюрократия во все времена жрет людей с одинаковым аппетитом.

Но это были люди другой эпохи. Местные солдаты искренне, до фанатизма верили, что где-то там, на самом верху, есть справедливость, дарованная даже не генералами, а самим Господом Богом и Государем Императором. Им, как малым детям, было физически больно и сложно воспринимать такую циничную несправедливость. Как устроено тут? К кому идти? Кому объяснять, переубеждать?

Они же, как дети, часто и прощали несправедливость, продолжая верить, что любимы и один случай — не показатель обратного. Один… второй… третий…

Мне же просто требовалось нащупать дно, понять юридические особенности этого времени. Сказать, что я настолько глубоко копал законы эпохи Александра I, чтобы с ходу разбираться в хитросплетениях полевого аудиториата и понимать, за что здесь волокут на гауптвахту — значит сильно соврать. Я откровенно плавал в этих реалиях.

Мундир в будущим — да, мне пошили для реконструкторских баталий. А в остальном… Знал, на уровне, наверное, студента, никогда не будучи историком. Но никак не обладал знаниями по эпохе сродни тем, что должны наличествовать в голове преподавателя.

Градус абсурда и рассеянности повышало еще и то, что мы как стояли табором у реки на самой окраине огромного, пропахшего конским навозом и кострами военного лагеря, так и продолжали стоять. Никто за нами не приходил, не крутил руки, не срывал амуницию. Мы словно зависли в воздухе. С оружием!

Вот так и стояли, молчали. Но все же скоро фельдфебель ожил.

— Что арестовали нашего корнета — факт, а вот за что — собаки их знают, — тяжело вздохнул Потапыч после долгих размышлений, безнадежно разведя руками в заношенных зеленых рукавах. — Себя не вини, и я побратимам это поведал. Тут что-то иное… Такое, что руки чешутся.

Я тут же, на корню, задавил в себе острый порыв развернуться, строевым шагом пойти к штабным палаткам и жестко спросить с командования, какого черта здесь происходит. Может, в тонкостях эпохи я и не плавал как рыба в воде, но здравого смысла хватало.

Задавать вопросы генералам нижнему чину в 1812 году — верный способ отправиться под шпицрутены. И да ладно, за правду можно и пострадать. Но когда можно только отхватить предсмертное состояние, если не хуже, но ничего не добиться — это попахивает героическим дебилизмом.

К нам уже подходили наши бойцы. Все понимали, где нынче центр принятия решения, коли уж офицеров нет. Но стояли чуть в стороне, ожидали, опять же, как дети, что скажут старшие товарищи.

— Братцы, нечего отчаиваться! — я повысил голос, стараясь придать ему лихой уверенности, и хлопнул ближайшего солдата по плечу. — Обязательно разберутся. Корнет наш — офицер героический, себя в обиду не даст, да и нас не бросит.

— Он — ахтырец, а мы егеря! — словно учитель на уроке поправил меня Потапыч.

— Пока он — НАШ командир! — сказал-отрезал я. — А не командир, но НАШ человек. А мы своих бросать не должны.

— Белявин, — Захар усатый растолкал других и вышел к нам с Потапычем. — Все ты верно говоришь. Но не потому ли, что твои вины на себя взял немец наш.

Я так посмотрел на него, что Усач отшатнулся. Да и не только я, и крестный счет, что младший унтер неправильные слова говорит.

— Да понял я, не зыркайте так… два сапога пара, вам такими взорами неприятеля бы валить. Сам Напольен преставился бы, — сказал Захар, переводя ситуацию в шутку.

— Все, будет, — скомандовал Потапыч.

Служивые стали расходится.

Оглядывая постой, я внезапно понял: нас стало заметно меньше. Навскидку человек двадцать незаметно испарились из нашего расположения. И это были сплошь бывшие пленные, те самые отбитые бедолаги, которые прибились к нашему отряду недавно. Не все, но подавляющее большинство.

— А куда остальные-то ушли? — нахмурился я.

— Так пока ты коня на реке намывал… или еще кого старательно натирал, — с тонким укором и легким прищуром протянул Потапыч. В его голосе скользнула ирония — старый лис явно намекал на то, что прекрасно осведомлен о тайном визите Аглаи к берегу. — Пришли ишные офицеры. Построили своих, да и забрали обратно по ротам.

— А что же наши офицеры? — резонно спросил я, игнорируя шпильку про Аглаю.

Потапыч лишь красноречиво, с тяжелым скрипом портупеи, пожал плечами.

Мы относились к Пятому Егерскому полку, которым командовал не кто иной, как полковник Иван Федорович Паскевич. Тот самый, который в будущем — если маховик истории покатится по знакомому мне сценарию — должен стать светлейшим князем, графом Эриванским и великим русским фельдмаршалом. Правда, тем самым дряхлым фельдмаршалом, который, по сути, бездарно провалит первый этап войны с турками в середине столетия, а затем спасует перед коалицией европейских держав в мясорубке Крымской кампании.

Но это будет потом. А сейчас, в грозовом двенадцатом году, я был абсолютно уверен, что тридцатилетний Паскевич — человек дерзкий, амбициозный, волевой и горячий. Пороху он уже понюхал изрядно. Россия в последние годы только и делает, что воюет.

И такой командир чисто физически не может отдать своих солдат на поругание каким-то тыловым крючкотворам. Это просто шло вразрез с жестким кодексом дворянской и офицерской чести этого времени, как я это понимал. Своих здесь не сдавали. По крайней мере, я очень на это надеялся.

— Корпус наш, Седьмой пехотный, почитай, всем авангардом уже к Могилеву пылит. Так что высоких защитников у нас тут нет. Сироты мы, — на тяжелом выдохе произнес Потапыч, скребя небритый подбородок.

— И вдогонку побежать за своим полком не можем… В леса? Бить француза? — размышлял я.