Страница 53 из 73
А ведь еще в воздухе повисло нечто страшное. Прямое обвинение во лжи прозвучало на весь штаб, а поручик-предатель повел себя так, словно бы и не заметил этой пощечины. Никак не отреагировал, стерпел. И майор Васильчиков, который по долгу чести и звания обязан был строжайшим образом пресекать любые предпосылки к дуэлям, сейчас прожигал тяжелым взглядом не вспылившего корнета, а, как ни странно, этого смолчавшего поручика. Трусость одного бросала тень на всех.
— У нас не закрыт вопрос чести, господин Ленар, — выдавил из себя поручик, побледнев.
— К вашим услугам, — ответил корнет.
Это был прозрачный намек. Даже не намек, а прямое указание на то, что после всего сказанного барьер неизбежен. Да, дуэли были строжайше запрещены государевым указом, за них разжаловали в солдаты. Но от этого они случались все чаще — а может, именно поэтому, особенно здесь, в действующей армии, где смерть и так каждый день ходила рядом. Все на нервах.
— Дело направится в суд… Примеры преступлений имеются, — сухо и непререкаемо отрезал Васильчиков, закрывая собрание. — Корнет вы исключаетесь из офицерского собрания.
Карла Иеронима Ленара увели под стражей. На его губах играла странная, отстраненная полуулыбка — глупая, вымученная гримаса, которая, наверное, должна была в его глазах олицетворять победу справедливости над ложью. Но здесь и сейчас она была абсолютно неуместна. Как, собственно, иллюзорна была и сама эта «победа».
— Честь имею! — холодно бросали офицеры, один за другим покидая избу.
— Зря вы так, — негромко, но веско сказал Давыдов, проходя мимо сжавшегося поручика.
В голосе подполковника не было гнева, лишь брезгливое презрение.
А шедший следом ротмистр Чеченский и вовсе намеренно, жестко задел лжеца плечом, втайне надеясь, что тот вскинется, оскорбится, вызовет на дуэль прямо здесь, на крыльце. Но поручик лишь пошатнулся и отвел глаза. Кавказец презрительно сплюнул на землю — он окончательно убедился, кто здесь трус и лжец, а за кем правда.
— Спокойно, мой друг, — одернул горячего Чеченского Давыдов, когда они отошли от избы. — Разжалуют мальчишку — это самое большое, что они смогут сделать… А мне мое чутье подсказывает, что корнет этот еще всем покажет. Порода героическая.
— Сколько несправедливости, Денис… — глухо прорычал ротмистр, сжимая эфес сабли.
— Это жизнь, мой друг. Просто жизнь… — философски ответил Давыдов, кутаясь в ментик.