Страница 51 из 73
Все взоры мгновенно устремились на подполковника. Этот отчаянный рубака, ставший живой легендой еще в войну против шведов, обладал непререкаемым авторитетом. Если бы не засилье Васильчиковых, он был бы полноценным командующим полка. А так существовал невысказанный договор, «вооруженный нейтралитет». И может ли корнет быть той причиной, чтобы нарушать это соглашение? Вряд ли…
— Я не стал бы обвинять корнета, даже если бы он прямо отдал приказ никого не щадить, — Денис Васильевич говорил негромко, но в его голосе звенела сталь. — Это не та война, господа, где мы имеем роскошь играть в благородство и жалеть врага. Одно дело — правильная баталия на поле боя. И совсем другое — когда ты в тылу, когда от твоей решимости зависят жизни людей, которых нужно вывести к своим. — Давыдов обвел тяжелым взглядом притихших офицеров. — Я предлагаю не обсуждать действия корнета. Уйдя в рейд по неприятельским тылам, я бы и сам не оставил у себя за спиной ни одного живого француза.
В избе повисла тишина. Васильчикова здесь откровенно боялись, перед его связями лебезили. Но Давыдова в полку любили и искренне уважали. По справедливости, именно Денис Васильевич должен был сейчас полновластно вести ахтырцев в бой, но старшие братья Васильчиковы неизменно забирали реальное командование в свои руки, хотя статус шефов полка подразумевал лишь почетное, номинальное руководство.
Давыдов задыхался в этих рамках. В его беспокойном уме уже зрела, мысль: просить командование отпустить его на вольные хлеба. Уйти с летучим отрядом на коммуникации врага, жечь обозы, резать гарнизоны, сеять панику. Но единомышленников в штабах он пока не видел. Генералы мыслили категориями отступления и правильных фронтов, они не были готовы к такой партизанской жестокости. Нужно было хотя бы перевести дух от постоянного отхода, чтобы верхи созрели для подобных решений.
А рядом… Был другой офицер. И Давыдов чувствовал в той стороне гнильцу. Он знал, что этот поручик протеже майора Васильчикова и его братьев.
Тишина стала звенящей, когда майор задал главный, страшный вопрос:
— Скажите, поручик… Вы давали слово чести французам, находясь в плену, что останетесь там до момента обмена основными войсками? Или вы давали слово до решения командования того полка, в плену которого вы оказались?
Никакой оценки тем отчаянным, кровавым действиям, что были совершены отрядом корнета ранее, в избе так и не прозвучало. Нет обвинения прозвучали, караул уже вызван…
И тишина была равнодушной, словно молодой офицер только что в подробностях рассказывал, как варил походную кашу, а не как рубился с французами, хитрил с пруссаками и с боями прорывался ко Второй армии Багратиона. Его подвиг здесь никого не интересовал. Судили не за войну. Судили за «честь». А подвиг? В нем уже усмотрели состав преступления.
— Да, я давал такое слово… — голос поручика, стоявшего по другую сторону стола, дрогнул, но тут же окреп, наливаясь фальшивой уверенностью. — И меня насильно вывели из палатки, о чем могли бы посвидетельствовать те офицеры, с которыми я там находился. Тот младший унтер-офицер, который пришел за мной, вел себя крайне вызывающе! Он грубо толкнул меня, обессиленного ранами и скудным содержанием в плену, в плечи. Так сильно, что я буквально выпал из палатки в грязь. А потом он, простой солдат, меня, русского офицера, потащил за руку и даже посмел ударить! Очнулся я и попытался оказать сопротивление лишь тогда, когда мы были уже в двухстах шагах от лагеря, где располагались пленные. В нашу сторону стреляли, я принял вынуждено бой.
Корнет Карл Иероним, не отрываясь, смотрел на говорящего. На человека, которого еще недавно считал своим близким другом. Молодой офицер до боли стиснул челюсти, делая над собой колоссальное усилие, чтобы предательские слезы отчаяния и обиды не потекли по его впалым щекам, покрытым еще не жесткой мужской щетиной, а мягким юношеским пухом.
Он просто физически не мог поверить, что можно вот так хладнокровно, глядя в глаза, лгать. Если всё это правда, то почему же друг, названый брат, с которым они еще вчера делили последний сухарь и клялись в вечной верности, с которым коньяк пили и песни пели, не сказал ему об этом раньше? Ответ убивал веру в людей: потому что всё сказанное поручиком было абсолютной, гнусной ложью, призванной спасти его собственную шкуру.
— Это ложь! — не выдержав, в отчаянии выкрикнул корнет, делая шаг к столу. — Всё ложь!
— Мы слушали ваш бред около часа и не перебивали. Имейте честь и достоинство молчать, когда говорит старший по званию! — ледяным тоном, на грани прямого вызова на дуэль, оборвал его майор Николай Васильевич Васильчиков.
Майор осадил юношу не просто так. Он прекрасно знал, чей протеже этот оправдывающийся поручик. Старший брат председательствующего, генерал-майор Илларион Васильевич Васильчиков, отлично ладил и водил тесную дружбу с влиятельной семьей поручика. И если сейчас признать, что тот добровольно нарушил слово чести, данное врагу, и обесчестил себя побегом, то тень позора неизбежно ляжет и на самих Васильчиковых, которые протежировали его и взяли в славный Ахтырский полк, считавшийся их родовой вотчиной. Поручились за офицера.
Корнет поперхнулся воздухом и замолчал, чувствуя, как внутри всё обрывается. Иллюзии рушились. Он окончательно понял, что это не суд чести. Это заранее срежиссированное судилище. Но разум молодого человека всё еще отказывался принимать, что его товарищ, с которым они вместе смотрели смерти в лицо, сейчас так легко, ради призрачной репутации, втаптывает в грязь своих спасителей.
— Если будет угодно, господа, я бы мог прямо сейчас раздеться и показать все синяки и кровоподтеки, которые получил в ходе моего принудительного изъятия из плена, — набираясь наглости, продолжал поручик, чувствуя надежный тыл в лице председателя. — Единственное, чего я не сделал… я не вернулся обратно к французам. Мог! Но когда я собирался это сделать, прусские гренадеры уже открыли шквальный огонь, безжалостно убивая православных солдат, которые никаких клятв врагу не давали и бежали законно. Рядом находился тот самый младший унтер-офицер, который наотрез отказался дать мне в руки оружие. Я был бессилен хоть что-либо изменить! С одной стороны, на меня были наставлены ружья своих же ошалевших солдат и этого унтера, а с другой — над головой уже свистели пули преследователей.
— Вы только что говорили, что приняли бой! — поймал поручика на лжи Давыдов.