Страница 28 из 73
Однако и этого хватило, чтобы оглобля в руках вражеского бойца рухнула на землю, а усач-егерь, тот самый, который командовал стрелками, но и они уже спустились вниз, лихо делает выпад и колет вначале в ногу француза, а потом прикладом опрокидывает его на землю и добивает штыком в грудь.
Слышим свист и крик чуть в стороне. Подоспели казаки. У остатка французов, а их на ногах оставалось только шестеро, не было никаких шансов. Тем более что в этой суете они оказались только лишь с голыми руками или с ножами, но против наших штыков…
Победа… Потери? Нет! У нас нет! Если не считать трех бойцов ушибленных, а у одного легкое ранение, пуля черканула бедро. Еще у одного рука… Но будут жить, если только заразу не занести в раны.
Были еще те враги, что оставались на ногах, но без оружия, даже и ножи просили на землю, кто из них и ранен.
Корнет подошёл к нам, стоящим напротив сгрудившихся французских фуражиров. Они не стали на колени, но и явно же не горят желанием вступать в бой, словно бы мы прямо сейчас развернёмся и уйдём, оставив их здесь.
— Сопротивление бесполезно. Вы можете сдаться нам и дать слово чести, что будете вести себя достойно. В ином случае мы вас просто убьём, — сказал на французском языке наш офицер.
— Кто ему поведает, что они уже сдались? — пошутил Ванька, егерь из тех, кого я считал в своем плутонге.
Потапыч, этот вездесущий воспитатель, ногой пнул то, что иногда вместо головы становится ванькиным мозговым центром.
— Они не говорят по-русски… — сомневаясь, говорил корнет. — Я не приказываю, я только говорю, что лишние неприятельские рты не нужны нам, в наших обстоятельствах.
Я был с ним не согласен.
Не в том мы сейчас положении, чтобы брать пленных и тащить их вместе с собой чёрт на кулички, ещё не понять где и как нам вовсе искать расположение Второй русской армии Багратиона.
Я не стал смотреть на то, как наш бравый офицер принимает капитуляцию у офицера. Для меня это не жестоко — выслушать врага, но убить его, чтобы не оставлять позади себя свидетелей, тех, кто доложит и будет погоня. Убить… А вот для корнета… Парня потряхивало, и явно не только в отходняке после боя, но и от того, какие решения он принял. Не приказал, но дал понять…
— Казаки сделают, Платон, — сказал Потапыч, похлопав меня по плечам. — Ты такие грехи на душу не бери.
О душе моей заботится, как крестный отец. А то, что у меня на счету уже шесть жизней врагов?
Меня заботило несколько иное… Там, в арьергарде, я слышал не только французские бранные слова или казачий мат одновременно с упоминанием святых угодников. Я слышал плач и истерику женщин, а судя по тонким голоскам, так, наверное, девушек. Одну я даже в начале боя видел, как она укрылась, свалилась, да с завязанными руками под телегу.
И там казаки…
Нет, я не думаю, что казаки вдруг прямо сейчас стали бы их насиловать, но мой инстинкт защитника сработал раньше, чем я понял, зачем я вообще бегом направился к арьергарду. Коров и коз, которые шли следом за французским обозом, связанные между собой верёвкой, почти и не посекло. Я лишь прошел мимо одной коровы, которая все же испускала дух.
— Вы же русские православные! Вы же нам зла не учините? — громко и настойчиво, что несколько выпадало из того, что я ожидал увидеть и услышать, говорила одна из девушек.
Она словно требовала от стоящих рядом с ней и ржущих в полный голос казаков отключить их инстинкты размножения и включить разум и благородство.
Девушка была с правильными чертами лица, с удивительным природным румянцем, который придавал ей определённый шарм. В целом красивая. Той первозданной природной красотой, которая никогда не может и не должна быть побеждена искусственной. И губы у неё были пышные, налитые. Взгляд её тёмных, почти чёрных глаз был полон отчаяния, но одновременно в нём горела какая-то невероятная смелость, вызов. Она стояла чуть впереди двух других, что жались за её спиной, и её решительная поза, несмотря на трясущиеся руки, вызывала невольное уважение.
— А ну, станичники, там есть к вам задание… упокоить нужно французов. — мой голос прозвучал куда резче, чем я предполагал, прорезая балаган казаков, которые, похоже, были слишком увлечены собственными шутками, чтобы серьёзно отнестись к словам девушки.
— Нет… сами решим, — сказал один из станичников.
Бунт решили учинить?