Страница 8 из 66
В тот день, в ярости и панике, я толком не разглядела окружение. Меня ведут по коридору, полному закрытых дверей. Деревянные стены — тёмно-вишнёвого цвета, через каждые пару футов висят электрические бра. Мы останавливаемся перед открытой дверью, и она проводит меня в пахнущую паром ванную с блестящей белой плиткой. Пол выложен небесно-голубой плиткой. На корзине для белья в углу лежит стопка одежды. Корзинка с туалетными принадлежностями стоит на раковине. Ванна на львиных лапах манит меня завитками пара. Хильда закрывает дверь, снимает с меня халат и вешает его на вешалку позади себя. Она подводит меня к ванне и помогает опуститься в воду. Я не помню, когда последний раз я так роскошно нежилась в горячей воде. Дома мы экономно расходовали дрова. Вода не оставалась тёплой долго, мы мылись быстро — едва успевали намылиться и выскочить. Эта ванна невероятно расслабляет, её тепло удерживает меня на месте, а со всех сторон окутывает успокаивающий запах лавандового масла.
Хильда придвигает табурет за мной, окунает маленький ковшик в воду, запрокидывает мою голову назад и поливает волосы. Её пальцы нежно и глубоко массируют кожу головы, пока она вмывает то, что пахнет и ощущается как очень дорогой шампунь. Её движения такие тёплые и материнские, но меня охватывает тревога. Часто ли этот месье Вольф приводит сюда девушек? Такова ли работа Хильды — успокаивать их, потому что она знает, что произойдёт? Кто такой этот Вольф? Это тот человек, который удерживал меня в первый день? Или тот внушительный мужчина у ворот? Мой желудок снова скручивает. Она снова льёт тёплую воду мне на голову, смывая мыло. Я смотрю, как мыльная пена собирается вокруг груди. Она оборачивает мои волосы полотенцем и оставляет меня с мочалкой, чтобы я могла помыться наедине. Уходя, я замечаю, как её пальцы поворачивают задвижку изнутри, прежде чем дверь закрывается. Впервые я не остаюсь запертой — они оказываются по ту сторону. Я намыливаюсь ещё более дорогим мылом, встаю, чтобы помыть пах, ноги и ступни. Как бы ни было восхитительно снова стать чистой после столь долгого времени, трепет в желудке становится всё хуже. Я боюсь, что мой вкусный кофе попросится наружу. Вместе с калориями и кофеином, пробуждающими мой мозг, вся тяжесть пережитого резко обрушивается на передний план сознания. Наш театр разгромили. Адриен, возможно, мёртв. Нас согнали в лагерь, потом в поезд — в другой, больший лагерь. Я ехала без нормальной еды и воды несколько дней среди больных и мёртвых. Меня против воли затащили в этот дом, усыпили и… что теперь?
Пока я прокручиваю события в голове, я выполняю остальные действия на автомате. Я обнаруживаю себя сухой, в свежей одежде, в чистых туфлях почти по размеру и втирающую масло камелии по волосам. Слив ванны булькает, унося остатки воды. Я смотрю в зеркало на призрака с моим лицом. Её глаза смотрят в ответ — широко распахнутые от страха и затуманенные. Спустя секунду слёзы градом катятся по лицу. Я падаю на пол, сотрясаясь от рыданий, и сворачиваюсь клубком. У меня отняли всё, что я когда-либо любила. Мой дом, моего любимого, мою семью, а теперь и мою свободу. Под этим роскошным домом — лагерь, пропитанный отчаянием и смертью. Где моя труппа? Их тоже выдернули из очереди? Почему нацисты крушили мою сцену топорами?
Маленькие шаги раздаются за дверью ванной. Я должна взять себя в руки. Я поднимаюсь с пола и плещу холодной водой в лицо. Тихий стук в дверь, и следом тихое: «Мадам?» заставляют меня поторопиться. Я вытираю лицо и открываю дверь Хильде. Увидев меня в порядке, она гордо сияет. Это сходство заставляет меня скучать по маман и почти снова отправляет в пропасть. Она разворачивается, чтобы вести меня по коридору. Я делаю дрожащий выдох и следую за ней. Что, чёрт возьми, мне теперь делать? Я бросаю взгляд в сторону своей спальни и замечаю окно. Достаточно ли оно большое, чтобы пролезть? Смогу ли я сбежать глубокой ночью? Но как только я сворачиваю к двери в свою комнату, Хильда трогает меня за плечо.
— Идите за мной, дорогая, — зовёт она.
Я провожаю её взглядом: она поворачивает направо, к лестнице, и начинает спускаться. Я смотрю на комнату, в которой внезапно почувствовала себя в наибольшей безопасности, а затем снова на её седой пучок, подпрыгивающий на ступеньках. Её шаги замирают — она, наверное, гадает, где я. Ужас сжимает сердце. Я снова вся дрожу. А я вообще переставала? В нерешительности я делаю два шага назад, к спальне. Хильда вернулась за мной и стоит, протянув руку.
— Идёмте же, — ласково уговаривает она, словно испуганного ребёнка. — Здесь никого нет, только мы.
Я ещё раз оглядываюсь через плечо, а затем заставляю себя сделать первый шаг к ней. Потом ещё один, и ещё — пока наконец не оказываюсь у перил. Я вцепляюсь в них пальцами. Глядя на Хильду, я замечаю, что зрение затуманивается. Я медленно дышу носом, чтобы успокоиться и не рухнуть с лестницы. Часть меня верит, что это было бы неплохо. Хильда снова улыбается, поднимаясь на несколько ступенек навстречу. Я сжимаю губы в неуверенной улыбке. Мне ничего не остаётся, кроме как слушаться. Моя нога нерешительно отрывается от края лестницы. Когда она опускается на следующую ступеньку, это — официальный первый шаг в мой таинственный новый дом. И в мою новую тюрьму.