Волк и воробушек

Эпилог

Париж, 1946 год

Четыре года спустя

Прохладный ветерок ранней весны откидывает волосы с моих щёк, пока я сижу на берегу Сены. Вода рябит на поверхности от очередного лёгкого дуновения. Она шелестит листьями, пробуждающимися в деревьях и кустах вокруг меня при первом же тепле, которое они почувствовали с начала весны. Париж тоже пытается проснуться. Прошло больше года с момента освобождения от нацистов, и почти год с окончания войны в Европе. Париж, Франция и её народ всё ещё чувствуют последствия всего этого. Нехватка продовольствия, пропавшие без вести или погибшие близкие, разрушенные здания и дома. Мой театр был одним из зданий, разрушенных во время бомбардировки. Когда я вернулась в свой город, единственным местом, куда я хотела вернуться, был мой родительский дом. Я хотела обнять свою маман и папа. Я не хотела отпускать их, и теперь никогда не отпущу. Меня пугала сама мысль о том, что они остались в своём доме, не желая, чтобы их выгнали нацисты, пока остальной город страдал вместе с ними. Но когда они открыли входную дверь в тот вечер, это было самым счастливым моментом за долгое время.

— Жюльенна, ты дома… — выдохнула маман мне в шею, её хрупкая рука крепко обняла меня. Папа подошёл и прижался к моему боку. Он обхватил руками нас обеих. Мы рухнули на пол в дверях. Я безостановочно рыдала ей в шею. Всё, что я могла делать, — это издавать звуки рыданий из своего ноющего горла. Я слышала их рыдания в промежутках между своими и знала в тот момент, что никогда больше не смогу их покинуть. Знакомый запах дома — цветы из маман сада, который она отказывалась перестать выращивать, запах папиного табака по карточкам на его одежде.

— Что случилось?

Я рассказала им всю историю. Об облаве, о своём заточении, о любовной интрижке и о храброй Люсетте, которая пыталась использовать мою ситуацию как возможность помочь другим. И, конечно, о том, как всё пошло не так. Я рассказала им, как меня подстрелили во время побега и как я свернулась калачиком, как животное, ожидая смерти. Я заметила грустную улыбку папы, когда я сказала ему, что вспомнила его уроки.

Когда я лежала в кустарнике, ко мне подошёл пёс коричнево-белого окраса, который снова и снова обнюхивал меня. Я не могла пошевелиться — или не хотела, когда надо мной появилась ещё одна фигура. Мои глаза снова закрылись. Я очнулась в тёплом домике — через несколько часов, а может, и через день. Точно сказать не могу. Человек, который меня нашёл, оказался охотником, жившим с женой. Я испугалась ещё одного мужчины-немца, но они заверили меня, что не хотят иметь ничего общего с совершавшимися зверствами. Он был ветераном Великой войны и сказал мне, что на его век достаточно кровопролития. Его звали Генрих. Он тоже был военным медиком. Генрих заметил, как я перевязала ногу, но я не упомянула, где научилась этому, и слишком боялась рассказать ему, откуда знаю. Генрих извлёк пулю из задней части моей голени, удивившись, что пуля не прошла навылет. Он сказал мне, что слышал всю стрельбу и шум в лесу. Он нервничал, потому что солдаты никогда не заходили к нему. Когда он вышел посмотреть, что происходит, он увидел группу мужчин, стоящих и выкрикивающих что-то вроде: «Куда она пошла?», «Она не могла далеко уйти». Генрих затаился в кустарнике. И тут он заметил человека с разбитым носом — тот направлялся к месту, где лежала я. Мужчина опустился на колени, но затем встал и сказал: «Она мертва». Другой свирепого вида мужчина с бешеными голубыми глазами пришёл в ярость: «Оставьте её здесь гнить». Когда солдаты ушли, Генрих ждал, пока стало безопасно приближаться. Он сказал, что его охотничья собака Фриц начала скулить и не отходила от меня. Тогда он почувствовал, что что-то не так, и сам присмотрелся ко мне. Он знал, что я жива. Ава, его жена, выходила меня своими тёплыми супами и домашним хлебом. Но горе по-прежнему тяжело лежало в моей груди. Я не могла думать ни о чём, кроме того, что видела в тот день.

Когда опухоль спала и швы начали затягиваться, Генрих сказал, что мне пора вставать на ноги. Но я не могла заставить себя даже попытаться встать с кровати. Я слишком боялась рассказать им, что случилось. То ли за себя, то ли за них — я не была уверена. Однако я, должно быть, говорила во сне во время кошмаров, потому что Ава приходила и утешала меня, пока я снова не засыпала. Приближалась весна, и я больше не могла оставаться там. Когда меня сочли мёртвой, никто не пришёл меня искать. Но я всё равно боялась, что если останусь, то навлеку ещё больше беды на невинных людей. Я сказала им, что мне нужно вернуться во Францию, чтобы проведать родителей.

Генрих поставлял меха во Францию из добычи, которую отлавливал и на которую охотился. Он согласился взять меня с собой в следующий раз, когда поедет по маршруту доставки через Париж. В кузове его грузовика было двойное дно — достаточно большое для одного человека, но он поклялся, что оно для запасных инструментов и оборудования, с лукавым блеском в глазах. Я путешествовала в его тайном отделении, лёжа на слоях меха, которые не пропускали холодный воздух и обеспечивали мне комфорт. Я задерживала дыхание на каждом контрольно-пропускном пункте, когда слышала немцев. Но почти все знали Генриха и его маршрут, поэтому его никогда не задерживали надолго. Он знал людей по пути, которые разрешали нам обоим остаться на ночь и отдохнуть в обмен на меха или солёное мясо, которое он брал с собой. Когда он высадил меня на улице, где жили мои родители, я спросила, что я могу сделать, чтобы отблагодарить его за его храбрость. Он ответил просто: «Тебя спас кто-то выше меня. Я был только посредником. Ты должна была быть здесь». Это звучало как религиозная чушь в то время, когда я думала, что Бога не существует. Но когда я увидела родителей, я поняла, что Генрих был прав.