Волк и воробушек

— Что?

Райнер переводит взгляд на доктора, затем снова на меня. И снова переключается на французский.

— Твоя мать из Люксембурга. Ты говоришь по-немецки?

— О. Нет, совсем нет.

— Из какой она части?

— Бове.

— Она говорит по-немецки?

— Нет.

— Какова твоя связь с Адриеном Лораном?

Тепло заливает моё лицо и шею, пульс учащается. Лицо Райнера остаётся бесстрастным. Он знает это, думаю я. После того как меня уже одёрнули, лучше просто ответить на вопрос. Я стараюсь говорить спокойно и ровно.

— Он мой преподаватель танцев и балетмейстер в нашем театре. Я училась у него много лет.

— Когда вы встретились?

— Когда мои родители зачислили меня в продвинутую балетную программу в 1929 году.

— Как она держится? — спрашивает Райнер доктора по-немецки.

— Она не врёт. Пока.

— Тебе известно о его действиях в подпольной группе сопротивления?

Вопрос совершенно неожиданно застаёт меня врасплох, и моё сердце трепещет в груди. Группа сопротивления? Доктор поднимает взгляд на Райнера.

— …Н-нет.

— Потому что во время рейда в твоём театре мы нашли доказательства того, что люди жили под сценой. У нас есть основания полагать, что он прятал врагов государства под твоей сценой. На той самой сцене, где ты так откровенно выразила своё отвращение к Рейху.

Райнер оставляет тон непринуждённой беседы и переходит на строгий, почти сдерживаемый гнев. Холодок ползёт по моему позвоночнику. Адриен упоминал, что ему нужно выходить на встречи с друзьями — или на свидания, которые я так презирала. Но никогда ничего о группе сопротивления или переправке людей. Я никогда никого не видела под нашей сценой, кроме рабочих сцены. Я понятия не имела, что он был замешан в чём-то более серьёзном, чем наше выступление той ночью. Мой желудок сжимается. Слёзы наворачиваются на глаза. Я пытаюсь выровнять дыхание.

— Ты уверена, что он никогда ничего тебе не говорил? Конечно, что-то должно было быть сказано. Вы жили вместе и работали вместе. Любовники всегда делятся всем, не так ли? — Райнер настаивает, его глаза сужаются, но изгиб губ выдаёт, что он думает, будто бы поймал меня.

Я краснею от одного упоминания о нас как о любовниках.

— Я уверена, герр Вольф. Никогда. Я понятия не имела. Честно. Мы говорили только о театре, нашей хореографии, репетициях и просто… ну… выживании.

Райнер усмехается. Я не обращалась к нему так правильно уже некоторое время.

— И твоё маленькое выступление той ночью. Это была твоя идея или его?

— Его.

Это действительно была его идея, и тогда мы все думали, что это отличная идея. Но если бы я знала, что он работает с группой сопротивления или использует наш театр для укрытия людей, я бы никогда не согласилась.

— Ты знаешь, где сейчас Адриен Лоран, или знаешь какие-нибудь явки, куда он мог сбежать?

Он всё ещё жив. Должно быть, так, раз Райнер о нём спрашивает. Если бы эти вопросы были месяцы назад — да, но если он спрашивает меня сейчас, Адриен должно быть жив. Больно то, что меня с ним нет.

— Нет, я ничего не знаю.

— И ты осознаёшь, что если ты скрываешь какую-либо информацию, которая могла бы быть нам полезна, то твой приговор как политической заключённой будет означать смерть?

Приговор. Как будто был суд.

— Да, герр Вольф.

Играй на его слабости.

— Клянусь, я ничего не знаю.

— Спасибо, доктор Шпигель. Это всё.

Райнер переключается обратно на немецкий с такой лёгкостью. Доктор встаёт и передаёт Райнеру свои результаты. Райнер просматривает их, прежде чем доктор уходит. Райнер выходит из-за стола и подходит ко мне.

— Пойдём, — говорит он, протягивая руку.

Когда я отказываюсь, его глаза слегка сужаются.

— Я не прошу тебя.

Я нерешительно беру его за руку и встаю. Моя рука влажная, холодная, на его тёплой ладони. Прикосновение к нему вызывает у меня тошноту после того дня. Хотелось бы мне, чтобы мы не были одни в его кабинете, его настоящем кабинете. Даже со всей охраной и оружием в этом месте, у меня нет защиты от человека, который когда-то защищал меня. Райнер подводит нас к единственному окну в его кабинете, веля мне встать перед ним.

Постоянный сквозняк горького ледяного ветра пронзает непрочное окно, и меня бросает в дрожь. Снаружи я вижу усталые бредущие массы заключённых, оглядывающихся через плечо в поисках Смерти с косой, которая спасла бы их. Один заключённый с пепельным лицом толкает тачку с истощёнными телами мимо нашего окна. Вид заставляет меня взвизгнуть, и когда я пытаюсь отвернуться, Райнер силой хватает меня за плечи, пригвождая на месте. Его кончики пальцев впиваются в мои ключицы. Мой желудок скручивает от тошноты, когда моя дрожь снова начинается. Я крепко зажмуриваюсь, и слёзы, застилавшие глаза, наконец падают. Я чувствую, как Райнер наклоняется к моему уху. Запах его пряного одеколона просачивается под нос.

— Ты уверена, что хочешь и дальше его защищать, Жюльенна? — говорит он, и я вздрагиваю. — Твой любовник сбежал, а ты расплачиваешься за его грехи. Я спас тебя от этого, — говорит Райнер низким баритоном, его горячее дыхание трепещет на моей щеке, ловя прядь выбившихся волос, которая залетает в мое дрожащее поле зрения. — Я спас тебя, а ты платишь мне ложью и неповиновением.

Моё тело трясётся, я плачу, рыдание рвётся из горла.

— Мы так хорошо ладили, дорогая. И, возможно, ты говоришь правду, и этот болван-любовник просто не посвящал тебя во всё, чтобы уберечь. Но в следующий раз, когда французский самолёт пролетит над моим лагерем — всё. Конец.

Кровь отливает от моего лица, зрение сужается.

— Я… я не… я не…

Райнер отпускает хватку, разворачивая меня лицом к себе. Я хочу оттолкнуть его и бежать, но бежать некуда. Я — испуганный ребёнок. Его ладонь в кожаной перчатке ложится на мою щёку, запрокидывая мою голову к нему, большой палец вытирает слезу. В остальном утешительный жест ничуть меня не успокаивает. Он наклоняется вплотную, глубоко заглядывая в мои глаза угрожающим взглядом.

— Думаешь, я какой-то идиот, Жюльенна? Ты появляешься, и теперь Potez 630 ведёт разведку над моим лагерем? Если я узнаю, что ты за этим стоишь, я позабочусь, чтобы ты оказалась там, с остальными Untermenschen [ «Недочеловек» (нем.)]. Ты понимаешь?

Его французский теперь такой же угрожающий, как и его немецкий.

— Да… Да, герр Вольф… я… я понимаю.

— Хорошо.