Волк и воробушек

Глава тринадцатая

Я просыпаюсь медленно, руки и ноги тяжёлые после первого спокойного сна за долгое время. Я сажусь, выгибаюсь и потягиваюсь, шумно зевнув. Внезапно замолкаю, оглядывая пустую комнату. Райнера нет, его сторона кровати холодная, китель исчез с вешалки. Я почти паникую, что проспала и не приготовила ему завтрак. Но он всё сделал сам — я замечаю поднос с едой у изножья кровати. Я улыбаюсь, осторожно ставя его на колени. Сначала я пью воду — совершенно пересохла после прошлой ночи. Потом кофе, и когда мой желудок наконец просыпается, беру ломтик свинины на тосте. Когда комната проясняется, проясняется и моя память о прошлой ночи. Вернее, чувства, которые отдаются болью в сердце, когда я о них думаю. Книги, алкоголь, неистовый секс — всего этого достаточно, чтобы любая благоразумная девушка забылась. Но, учитывая мою историю, возможно, я никогда и не была такой уж благоразумной. Предупреждение Люсетты и моя собственная совесть без промедления напоминают мне, какова моя реальность. Но сейчас, в этом мимолётном мгновении, я решаю их заблокировать. Вместо этого я предпочитаю наслаждаться завтраком в постели, читая Бодлера и попивая настоящий кофе.

Следующие несколько дней и ночей проходят в том же духе. Каждый вечер Райнер бросается ко мне — отчаянный, голодный. Холод едва успевает покинуть его губы и кончики пальцев, как он целует меня и проводит руками по моему телу, загораясь от моей согревающейся плоти. Я запомнила ощущение его губ на своей коже, на шее и ключицах. Я больше не могу мыслить ясно, опьянённая его вкусом, его прерывистым дыханием на моей шее и плечах и тем, как моё тело отвечает в идеальном ритме на его. Он наслаждается каждым моим криком. Мне больше не нужно сдерживаться — он извлекает из моего горла звуки, которых я никогда прежде не слышала. Жадность блестит в его глазах, когда он овладевает мной снова и снова, ночь за ночью. А после он тает рядом со мной, кроткий, как ягнёнок, и мы проваливаемся в сон. Моё сердце ноет. Знакомые чувства — влюблённость в Адриена — шевелятся внутри меня. Я не могу. Он не… не хороший. Но всё же. Когда я просыпаюсь утром, он заботится обо мне — завтрак в постель, мне даже пальцем не нужно пошевелить. Мы обмениваемся игривыми прикосновениями за обеденным столом, обсуждая мои новые книги. Я вспоминаю, как он говорил, что его мать позаботилась о том, чтобы он был разносторонне развитым, и это видно. Узнавать Райнера на этом уровне — завораживает. Это тот мужчина, которого я встретила в Берлине, тот, кто очаровал меня и заставил чувствовать себя особенной. Я рассказала ему о своей танцевальной истории с маман — о том, что отказалась рассказывать при первой встрече. Он рассказал мне, что военная карьера у них в семье традиция, и что оба наших отца были на Великой войне. Но при всём, чем он делится, он всё равно не даёт мне понять, почему он ходячее противоречие власти и бунтарства. Райнер по-прежнему не рассказывает мне о войне снаружи, и впервые я не хочу, чтобы он это делал.

Голос Люсетты становится моей совестью, говоря, что я слишком сближаюсь. Я вижу разочарование в её глазах. Но его легко заглушить вкусом его рта и ощущением его твёрдого тела на моём. Всё это кажется таким домашним, нормальным. Общество Райнера не даёт мне утонуть, когда волна одиночества угрожает поглотить меня. Впервые я для кого-то значу всё. Даже Адриен не мог дать мне этого. Впервые я вижу проблеск нормальной жизни — с кем-то рядом.

Но в этом и заключается проблема. Это не нормальная жизнь.

Это фантазия.

А фантазии имеют свойство рассыпаться у нас под ногами.

Сегодня утром я как обычно отношу поднос вниз. Дом поскрипывает от зимнего порыва, радиаторы шипят, мои шаги эхом разносятся в пустом пространстве. Больше всего я теперь ненавижу утра. Особенно те, что начинаются в тишине и одиночестве, — я всё чаще мечтаю о тепле рядом с кем-то. Моя посуду, я почти забываю, какой сегодня день, пока не слышу. Громкий, гулкий гул поезда, вибрирующий через деревню внизу. Эхо от его механизмов. Ритмичное пыхтение, когда он движется по рельсам. Каждый его выдох выбрасывает чёрное облако дыма, которое поднимается вверх по холму и разбивается серой дымкой, лениво плывущей мимо окна.

Сегодня 12-е.

Моё сердце колотится в ушах. Я не могу дышать. Содержимое желудка подступает к горлу. Я вспоминаю зловоние, въевшееся в мои волосы и одежду всего месяц назад. Я вспоминаю мёртвых, разбросанных по тесному вагону в застывшем окоченении, их глаза, беспомощно смотрящие в никуда. Мои пальцы сжимают мокрую тарелку сильнее, чем я осознаю, и я случайно выбрасываю её из рук обратно в раковину. Глухой стук возвращает меня в настоящее. Я опускаюсь на корточки и сворачиваюсь клубком, чувствуя, как рыдание вырывается из груди.

Ты идиотка. Глупая девчонка.

Моя маска и щит опущены — я впустила Райнера в своё сердце. Он знал, как проникнуть внутрь меня и обрушить всё. Реальность, которой я должна бояться, находится прямо за порогом дома человека, который позволяет всему этому происходить. Я была слепа. Как и Адриен ослепил меня и воспользовался мной. Я снова попалась на это. Гнев бежит по моим венам, руки напрягаются, бицепсы наливаются, и я начинаю бить кулаками в пол. Снова и снова, я не могу остановиться, пока не вскрикиваю от боли в запястьях и костяшках. Наконец я прекращаю, сжимая ноющие костяшки.

Потому что я хотела видеть в нём хорошее.

Я хотела верить, что всё доброе, что он сделал для меня и даже для своей матери, — это доказательство того, что он может быть хорошим человеком. Каждое очаровательное слово. Каждый его шаг по моей защите. Каждый вечер, проведённый в его тёплых и удобных объятиях, когда он утыкался мне в шею. Что он не монстр в мундире с украшениями. Что он не монстр, способный позволять плохим вещам просто… случаться. Что он человек. Но когда поезд снова въезжает в город. Когда доступ к дополнительной еде и свободам, которые он поддерживает, подавляя их для других с каждым днём, становится всё очевиднее… я понимаю, что была смертельно неправа. Он ничего не делает, чтобы это остановить. Он устраивает вечеринки, наполняет животы своих товарищей и смеётся над украденными хрустальными бокалами и тонким фарфором.

Как я могла быть такой глупой? И как я могу надеяться спасти других, если не могу спасти даже себя?