Волк и воробушек

Глава десятая

Я не могу перестать думать о вчерашнем дне. Будильник звенит, и когда я вылезаю из кровати, чтобы начать растяжку, мои бёдра и бока тут же протестуют. Даже обжигающая ванна, в которой я отмокала прошлым вечером, не облегчила последствий вчерашних… упражнений. Я уговариваю себя, что сегодня можно дать себе передышку, и снова скольжу под ещё тёплое одеяло. Я смотрю в серый потолок. Остаточное ощущение проникновения Райнера извивается в моём мозгу и внутренностях. Я снова жажду его жара. Я была так уверена, что смогу отмахнуться от этого как от разового случая, но теперь я не так уверена. Просыпаться в одинокой постели ничего не значит для меня, когда его тепло манит меня к себе. Было бы так предосудительно свернуться калачиком у того камина с ним, прижаться к изгибу его тела под его рукой, пока бренди согревает горло? Чувствовать себя в безопасности? Я так долго не чувствовала себя в безопасности. Мои внутренности сжимаются при мысли о нём. Я опускаю руку под резинку трусиков, позволяя ладони лечь на лобок. Это не безопасность. Это одиночество. Мы просто два человека, потянувшихся друг к другу в отчаянный момент — но я нуждаюсь в нём куда больше, чем он во мне. Вместо того чтобы остаться в постели, я заставляю себя встать и одеться, двигаясь, прежде чем волна печали или тоски накроет меня с головой.

Когда я захожу на кухню, Хильда заканчивает готовить завтрак, и я не заметила, как долго я прохлаждалась. Если её и беспокоит, что я опоздала, она этого не показывает. Мы молча едим вместе, пока Райнер не возвращается с пробежки и не набирает себе порцию. Он бросает на меня лукавый взгляд через плечо. Я краснею и снова смотрю на свой тост, пытаясь сосредоточиться на чём угодно, кроме очевидного жара между нами. Хильда ничего не замечает, и я очень благодарна.

Хильда и Райнер заканчивают. Я предлагаю убрать со стола, раз уж она готовила, и она соглашается. Хильда выходит с кухни в коридор, и я собираю тарелки и начинаю мыть. Проходит не так много времени, как внезапный крик заставляет меня вздрогнуть. Я роняю тарелку на пол, едва слыша, как она разбивается, сквозь пронзительный крик. Хильда. Я бегу в коридор навстречу ей, Райнер сбегает по лестнице к ней. Она едва держится на ногах, рыдая, сжимая в дрожащем кулаке письмо.

— Что случилось? — шепчу я, хватая её за руку. Я осторожно веду её в гостиную и сажусь с ней на диван. Райнер следует за мной по пятам.

Хильда игнорирует меня. Она смотрит на Райнера, который опускается перед ней на колени. Она едва может говорить, но наконец находит в себе силы вытолкнуть из горла предложение:

— Эрих мёртв. Я не могу… я не могу… — Её снова прерывает новый приступ рыданий. Она отчаянно машет письмом перед Райнером.

— Что? Эрих? — Райнер хмурится, забирая письмо из дрожащей руки Хильды. Он снова смотрит на неё — безэмоциональный и холодный. Я молчу, пока они говорят на своём общем языке.

— Его убили. Эти дикари… — продолжает она. Райнер протягивает ей носовой платок, и она вытирает покрасневшее, влажное лицо. — Я видела, как он рос… Мой племянник…

Райнер притягивает её к себе в объятия, когда её снова накрывают слёзы.

Это очень странный момент для меня. Хотя смерть любого человека ужасна, я чувствую себя ужасно раздираемой противоречиями. Это солдат, который сражался, чтобы удерживать Францию и другие страны под контролем нацистов. Мы обращали внимание только тогда, когда в войне умирали наши соотечественники, сражаясь за Францию. Никто и не думал о враге. Теперь, когда я воочию вижу горе тёти, потерявшей на фронте молодого племянника, мне совсем не радостно. Было бы неуместно радоваться горю Хильды. Особенно после того, как она была так добра ко мне. Ко мне. Которая тоже считается врагом. Но разве немцам было дело, когда французские тёти оплакивали своих молодых племянников, убитых в бою? Или в этом мире всё же осталось немного человечности, которую мы не видим из-за того, насколько ужасными были события?

— О, Райнер. Твоя тётя вне себя от горя. Мне нужно побыть с ней. Помочь ей спланировать… о, я даже не могу выговорить это. Твоя бедная кузина…

Райнер мельком смотрит на меня. Я воспринимаю это как сигнал уйти. Я исчезаю, но, притворяя дверь гостиной, задерживаюсь снаружи на мгновение. Если Хильда уедет, куда я денусь? Страх порхает в моей груди. Райнер заставит меня пойти в лагерь, чтобы присматривать за мной? Я хватаюсь за шею и заставляю себя сглотнуть и дышать. Я прижимаюсь к дверному косяку и пытаюсь слушать в щёлочку.

— Ты знаешь, насколько это опасно для тебя — уезжать, — наконец говорит Райнер. — Если тебя остановят… если кто-то узнает…

— У меня есть документы, которые ты мне дал. Со мной всё будет в порядке. Я не брошу свою сестру одну с похоронами её мёртвого сына, — вызывающе отвечает Хильда.

Короткая пауза. Райнер наконец вздыхает, признавая поражение. Я могу представить, как он проводит рукой по волосам.

— Я не могу оставить её здесь одну.

— Делай что должен. Я должна быть рядом с Эммой. Ты это знаешь. Ты приедешь на… — очередное рыдание, прежде чем Хильда высмаркивается, но Райнеру не нужно, чтобы она заканчивала.

— Я ничего не могу обещать. Ты же знаешь это, Mutter. — Мать?

— Конечно, не можешь! — отрывисто бросает она. Райнер молчит. — Ты предпочтёшь остаться здесь, чем быть с семьёй в трудную минуту. Заниматься своим ужасным лагерем и своей новой игрушкой.

Её оскорбление жалит. Но если бы не недавние события, я бы с гордостью возразила.

— Мы говорим не о дневной поездке туда и обратно. Будь благоразумна. Двенадцать часов поездом до Берлина. Как минимум. И это если не будет задержек или проблем.

Он не обращает внимания на её другой комментарий.

— Конечно, отговорки.

Она высмаркивается. Скрип половицы предупреждает меня, что нужно уходить. Я спешу на кухню, чтобы поставить чайник для чая.

То, что Хильда — его мать, объясняет всё. Её гордая преданность ему. Французский язык. Но почему его мать не отправили в более безопасное место, чем это? Она настояла, чтобы остаться поблизости, или это было его предложением? Пока чайник закипает, я собираю осколки разбитой тарелки и выбрасываю их. Райнер входит — наконец-то. Он начинает говорить, но останавливается, увидев чайник на плите. Он вздыхает, выглядя благодарным.

— У Хильды племянник погиб в бою. Спасибо за чай.

Его голос тихий, сдержанный. Брови сведены домиком. И хотя его взгляд устремлён на меня, он очень отстранённый.