Страница 40 из 53
Ночью, когда Аглая чутко дремала у костра, Арсений не спал. Ведьмак пристально проследил за туманом, который пополз из тайги , и увидел чудь — тех самых подземных жителей . Из белёсой хмари, подсвеченной мертвенным зеленым блеском, соткались призрачные, дивные девичьи фигуры. Они плыли над камнями, манили прозрачными руками и улыбались голодными, неживыми губами. Аглая проснулась от холода, увидела, как ведьмак заворожённо всматривается в туман, и вдруг остро, по-бабьи приревновала Арсения к этим подземным девкам. Она сердито рванула его за рукав кафтана, заставив отвернуться.
— Смотри на меня, ведьмаче, — прошептала она с затаённой обидой. — Чего ты там высматриваешь? Нежто эти бледные куклы тебе милее живой души?
Арсений глухо, утробно хмыкнул, оборвав морок. Его пальцы коснулись её щеки — бережно, едва задевая кожу. Аглая затаила дыхание, чувствуя, как ревность уступает место крупной, сладкой дрожи. Арсений наклонился ниже, и его губы накрыли её губы.
Поцелуй был порывистым, жарким, ломающим весь горный холод, копившийся в этих скалах миллионы лет. Это был их первый, нечаянный поцелуй — сокрытый от всего мира на этой таёжной стоянке, скрепивший их души прочнее любого заговора. В этом поцелуе сплелись и её вековая тоска по несбывшемуся, и его долгое, одинокое ожидание в лесной избе. Они вместе вернулись к костру, дожидаясь рассвета под защитой ведьмачьего посоха.
Утром туман рассеялся. Солнце осветило пустую поляну. Днём они пошли выманивать чудь хлебом, ведь Арсений крепко знал: подземная чудь любит ржаной хлеб очень сильно, для них его пахучий дух — пуще любого золота. Ведьмак подошел к скальной стене, у которой когда-то стояли палатки казаков, достал из мешка большой свежий каравай, разломил его пополам, чтобы кислый хлебный аромат пошёл по всем подземным щелям, и густо плеснул мёда на плоский гранит.
Долго ждать не пришлось. На этот густой, сытный запах хлеба из глубокой трещины в скале вышел Белый старик — древний дух урмана и пещер. Борода белая до самых пят, глаза пустые, как выработанные шахтные шурфы. Он понюхал воздух, ухмыльнулся беззубым ртом .
— Отдай казаков, сказал ведьмак.
— Забирай своих служивых, прошамкал старик, жадно прижимая каравай к серебряному кафтану. — Всё равно девки наши под землёй с ними уже натешились, наигрались вдоволь. А дольше казаки бы просто сгинули в подземелье, иссохли бы от пещерной сырости. Забирай, пока я добрый.
Камень беззвучно раздвинулся, и из лаза на сухой мох вывалились двое. Степан и Митяй были совсем не в себе — глаза блуждали, лица бледные, как известь, губы шептали бессвязный бред, точно они всё ещё видели ласки подземных дев. Ведьмак тут же достал свои фляги, стал отпаивать казаков горьким чабрецовым отваром, ломающим пещерный хмель, и быстро привёл их в чувство. Когда Степан и Митяй уселись на бревне, испуганно озираясь, Арсений строго посмотрел на них и приказал:
— Вот что, служивые. В станицу возвращайтесь. Прямо сейчас назад топайте и всем по дороге рассказывайте, кто вас из пасти горы спас. Говорите, что ведьмак Арсений да купеческая дочь Аглая вас из чертога чуди выдернули. Пусть люди знают, что урал живой и шутить с ним нельзя. Марш домой!
Казаки, шатаясь, крестясь на ходу и кланяясь ведьмаку в пояс, поспешили прочь со стоянки, обратно к реке. А Арсений обернулся к Аглае, поправил лямки мешка и указал на тропу, уходящую дальше, к самой вершине хребта:
— Ну, девица… — он легонько щёлкнул её по носу, возвращая обоим почву под ногами. — Теперича гора нас точно не разлучит. Намертво связала. Двоих пристроили, теперь пора за батюшкой твоим идти, пока Хозяйка его в малахит не одела. Пошли, пава, время капает, как вода со скал.
Аглая поднялась, принимая его руку. Ветер рвал подол её тяжёлой юбки, холодил мокрые от поцелуя губы, но ладонь Арсения была горячей, надёжной. Они первыми ступили на крутую, уходящую прямо в звёздную черноту тропу к вершине, готовые вырвать оставшихся из каменного плена.