Страница 3 из 53
Глава 1. Дорога на Урал.
Дом Ветровых стоял на крутом берегу Оки, в самом конце Верхневолжской набережной. Большой, двухэтажный, с резными наличниками и яблоневым садом, спускавшимся к воде. Летом здесь пахло яблоками и рекой. Зимой — дымом и снегом. А теперь — весной 1873 года — в доме была суета. И страх.
Я стояла у окна своей комнаты — маленькой, но уютной, с видом на сад — и смотрела, как внизу, во дворе, идёт какая-то непонятная жизнь. Слуги выносили сундуки. Мать, Елена Дмитриевна, стояла на крыльце, прижимая к себе младших — Настеньку и Поленьку. Митенька, шести лет, болезненный и тихий, сидел на ступеньках и смотрел на всё это широко раскрытыми глазами. А старший сын, Николая, и тётка Варвара остались, чтобы вести дела. Остались, чтобы сохранить то, что ещё можно было сохранить. Остались, потому что кто-то должен был остаться. Кто-то должен был держать дом. Кто-то должен был ждать.
— Живее! Живее! — покрикивал он. — До Карагайской путь неблизкий! Надо до холодов успеть!
Карагайская. Казачья станица. Где-то на Урале. Отец говорил о ней с таким восторгом, будто это была не глушь, а земля обетованная. «Там золото под ногами! Там казаки, вольные люди! Там всё будет!» Мать крестилась и молчала. Я слушала и не верила. Ни одному слову.
Я смотрела на отца и чувствовала, как в груди поднимается что-то тяжёлое. Не злость. Не обида. Что-то хуже. Бессилие. Я знала: он не слышит. Ни меня. Ни мать. Никого. Он слышит только голос в своей голове. Тот, который зовёт его на Урал. Тот, который обещает золото. Тот, который шепчет: «Иди. Там твоё богатство. Там твоя жизнь. Там всё, о чём ты мечтал».
За окном шумел сад. Яблони стояли в цвету — белые, как невесты. Ветер с реки шевелил лепестки, и они падали на землю, как снег. Я смотрела на них и думала: «Вот так и жизнь. Цветёт. Потом падает. И никто не помнит». В горле першило. Голова кружилась. Я болела уже неделю. Сначала думала — простуда. Потом — жар. Мать поила меня малиной, парила ноги, но легче не становилось. А отец... отец ничего не замечал. Он видел только Урал. Золото. Клад.
— Аглаюшка, — в комнату вошла мать. Усталая, с красными глазами. Она плакала ночами, я слышала. — Ты как?
— Плохо, маменька, — честно сказала я. — Горит всё.
Она потрогала мой лоб. Вздохнула. Взяла за руку.
— Может, отложим? — прошептала она. — Скажу ему. Он поймёт.
— Не поймёт, — я покачала головой. — Ты же видишь.
Мать опустила глаза. Знала. Мы обе знали. С тех пор как отец вернулся из своей последней поездки на Урал — год назад — он стал другим. Сначала просто задумчивым. Потом — странным. Начал говорить о золоте, о кладах, о каких-то «людях, которые знают». Потом начал видеть сны. Каждую ночь ему снилась одна и та же гора. Пещера. Малахитовые стены. Голос, который звал его по имени. «Илья... Илья... Иди ко мне... Тут твоё богатство...»
Он просыпался в холодном поту. Шёл к иконам. Молился. Но утром снова говорил о Урале. Снова — о золоте. Мать крестилась и шептала: «Бес в него вселился. Бес».
Я тогда не верила. Теперь — не знала, чему верить. Я — Аглая Ильинична Ветрова, двадцати лет. Купеческая дочь. Образованная, читала книги, знала французский. Но что я знала о жизни? Ничего. Я выросла в тепле, в достатке. А теперь меня везут на край света. Больную. Умирающую.
— Аглаюшка! — в комнату влетел отец. Радостный, возбуждённый. — Собирайся! Выезжаем через час!
— Батюшка, — я попыталась улыбнуться. — Я слаба. Может...
— Слаба? — он нахмурился. Подошёл. Потрогал лоб. Рука была холодная. — Горишь. Ну ничего. Доедем — вылечим. Там воздух другой. Там горы. Там... — он замолчал. Глаза загорелись тем самым огнём, которого я боялась. — Там всё будет. Всё. Понимаешь? Всё.
Он вышел. Хлопнул дверью. Мать заплакала. Я обняла её.
— Ничего, маменька, — прошептала я. — Доедем. Вылечусь. Всё будет хорошо.
Я не верила в это. Ни на грош. Но надо было её успокоить.
К вечеру мы выехали. Три подводы. Кибитка для отца с матерью и младшими. Телега для вещей. И ещё одна — для сундуков, корзин, узлов. Я ехала в кибитке. Лежала на подушках, укрытая тулупом. Мать сидела рядом, держала меня за руку. Настенька и Поленька жались к ней. Митенька спал в углу, свернувшись калачиком. Маменька крестилась и шептала молитвы. А отец... отец сидел напротив, смотрел в окно и улыбался. Как будто видел что-то, чего не видели мы.
— Батюшка, — прошептала я. — Что ты там видишь?
Он обернулся. Глаза блестели.
— Золото, Аглаюшка, — сказал он тихо. — Целую гору золота. Оно ждёт меня. Я чувствую.
Я закрыла глаза. И поняла: он не в себе. Совсем не в себе. И никто не может его остановить. Ни мать. Ни я. Ни даже Господь Бог.
Дорога на Урал — это не просто путь. Это проверка на прочность. Если ты не растерял зубы, трясясь в кибитке по «щебенке», значит, ты уже наполовину уралец.
Мы ехали долга дорога утомляла. Я болела с каждым днём сильнее. Жар выжигал меня изнутри. Я почти не ела. Почти не пила. Мать поила меня отварами, но они не помогали. Отец злился. Торопил ямщика. «Быстрее! Быстрее!»
А я смотрела в окно. И видела. Видела, как меняется мир. Сначала были поля. Широкие, золотые, с жаворонками в небе. Потом — перелески. Берёзовые, светлые, как девичьи сны. Потом — леса. Тёмные. Густые. Сосновые. Они начинались сразу за Волгой и тянулись до самого горизонта. И чем дальше мы ехали, тем темнее они становились. Темнее. И глуше. И тише.
Я смотрела на них и чувствовала: что-то меняется. Не только за окном. Во мне. Что-то просыпается. Что-то древнее. Что-то, чего я не знала в своей прежней жизни. Может, это была болезнь. Может, жар. А может — Урал. Он звал. Он ждал. Он смотрел на меня сквозь сосны. И я смотрела на него. И понимала: мы связаны. Давно. Крепко. Навсегда.
Мать сидела рядом. Держала меня за руку. А я... я таяла. Как свеча. Медленно. Но верно.
Этот бесконечный путь не закончился, мы свернули с тракта на просёлочную дорогу. Лес стал гуще, темнее. Сосны превратились в великанов, которые смотрели на нас свысока. Птицы замолчали. Даже лошади начали нервничать. Мать прижала к себе сестёр, тётка начала шептать молитву.
— Тише, родимые, — шептал ямщик, натягивая вожжи.
Я выглянула в окно. И замерла. Лес стоял стеной. Тёмный, молчаливый. Он не пропускал свет. Не пропускал звук. Он просто стоял. И смотрел. Я чувствовала его взгляд. Тяжёлый. Древний. Как будто лес знал что-то, чего не знали мы. Как будто он ждал. Давно ждал. И вот — дождался.
А потом жар стал невыносимым.