Невеста уральского ведьмака

Глава 4. Первый урок.

Утро выдалось серое. Не хмурое, не дождливое — затянутое ровной пеленой, как это часто бывает на Урале в конце мая. Свет сочился сквозь неё мягко, без теней, и оттого казалось, что время остановилось. Я проснулась рано, сама, и встала.

Ноги держали. Слабо, но держали. Я прошла до окна, оперлась о подоконник. За окном стоял лес. Сосны, туман, тишина. Я дышала полной грудью — без боли, без огня, без жара. Дышала, и это было счастье. Маленькое, но счастье.

После бани тело стало другим. Лёгким, чистым, живым. Как будто жаба вышла вся, до конца. Как будто вода смыла не только пот, но и боль, и слабость, и страх. Я уже ходила сама. По дому, по двору. Медленно, осторожно, но ходила. И с каждым днём всё увереннее, всё смелее, всё лучше.

Дверь скрипнула. Вошёл Арсений. В руках ведро воды. Поставил у порога, глянул на меня. Карий глаз тёплый, зелёный холодный, белая прядка на лбу. Смотрел дольше, чем нужно. Потом отвёл взгляд резко, будто обжёгся.

— Ходишь? — спросил он. — Добро.

— Хожу, — ответила я. Голос хриплый, но уже не чужой.

— Далеко не уходи. Пока по дому, по двору. К реке не смей, там течение. Снесёт, и поминай как звали.

— А когда можно? — спросила я.

— Когда сил наберёшься, тогда и можно. Всё можно. А пока по двору ходи, туда-сюда. Как маятник. Чтобы тело помнило, чтобы ноги не забыли, что такое жить.

Я умылась. Вода обожгла лицо. Колодезная, с запахом железа. Хорошо. Потом села за стол. Он дал кашу, гречневую, с маслом. И чай с травами. Горький. Я ела медленно, но ела. Знала: надо.

После завтрака он поднялся.

— Пойду по делам, — сказал он. — Травы надо собрать. Пока солнце. Потом дождь будет. К вечеру. Чую.

Он взял мешок, посох, вышел. Дверь за ним закрылась. И стало тихо. Так тихо, что я услышала, как дышит дом. Как потрескивают половицы. Как где-то за печкой возится мышь. Как за окном, в лесу, перекликаются птицы — негромко, осторожно, будто боятся кого-то разбудить.

Я осталась одна.

Села на лавку, у печи. Грелась. Смотрела на огонь. Маленький, живой. И думала. Обо всём. О жизни, о смерти, о нём. О нас. О будущем, которого нет. Но которое будет. Обязательно. Потому что верила. Потому что хотела. Потому что ждала.

И тут скрип. Где-то в углу, за печкой. Я вздрогнула, обернулась. Никого. Пусто. Только тень, только мрак, только тишина. Я замерла. Прислушалась. Скрип повторился. Потом ещё. Потом шорох. Будто кто-то маленький ходит. Будто кто-то старый. Будто кто-то свой.

Я смотрела в угол. Долго. Не дышала. И увидела.

Он вышел. Медленно. Из тени, из мрака, из ничего. Маленький, с ладонь, может, меньше. Мохнатый, серый. С бородой, с усами. Глаза — бусинки. Угольки. Живые. Настоящие. Наше. Русское. Уральское. Своё.

Он стоял и смотрел на меня. Долго, внимательно. И вдруг замер. Будто увидел что-то, чего не ждад, удивился.

— Ты... — сказал он. Голос был тонкий, шершавый, будто ветер в трубе. — Ты меня видишь?

— Вижу, — ответила я. — Вон ты. Стоишь. В углу. За печкой. Маленький. Мохнатый. С бородой.

Он открыл рот. Закрыл. Потом снова открыл. Потом почесал затылок. Потом посмотрел на меня.

Долго,внимательно,проверял,решал, верить или нет.Потом сказал:

— Ну и дела. Вот так дела. Сто лет тут живу. Двести. Может, больше. Никто меня не видел. Никто не слышал. Никто не замечал. А ты пришла. Девка. Молодая. Чужая. И видишь. И слышишь. И говоришь. Со мной. Как будто век. Знакомы. Тьфу ты. Чудище лесное. И впрямь чудище. Глаза-то. Глаза. Серые. Большие. Всё видят. Всё знают. Всё понимают. Ну и дела. Вот так дела.

Я не обиделась. Улыбнулась только. Потому что знала: он не злой, просто удивляется. Он старый всегда тут жил. Ему можно. Своим — всё можно. И слово. И шутку. И чудище лесное.

Я встала. Медленно. Подошла к столу. Взяла глиняную плошку. Налила молока. Из крынки. Того, что Арсений утром принёс. Отрезала хлеба. Корочку. Ржаную. Свежую. Положила в плошку. Туда где его место.

— Дедушка, — сказала я. Тихо. Ласково. — Не обессудь. Чем богаты, тем и рады. Молоко. Хлеб. Прими. Уважь. Не серчай.

Я с добром,уважением, с поклоном.

И поклонилась. В пояс. Как бабушка учила. Как надо. Как по-русски.

Он посмотрел на плошку. На молоко. На хлеб. Потом снова на меня. Хитро так с прищуром. Как будто не старый. Как будто не дедушка. Как будто мальчишка. Озорной.

— А ты, я гляжу, знаешь, — сказал он. — Молоко. Хлеб. Поклон. Ласковое слово. Хорошая девка. Хорошая. Уважительная. Не то что другие. Другие бегут. Кричат. Крестятся. А ты привечаешь. Уважаешь. Знаешь. Давно тут не было такого. Давно. Всё больше — пришлые. Злые. Жадные. Всё им мало. Всё им надо. А ты — не такая. Ты — своя. Я чую. Своя.

Он взял корочку. Откусил. Пожевал. Довольно. Потом молока отхлебнул. Из плошки. Прямо. Как кот. Как свой. Как дома. Потом вытер усы. Посмотрел на меня. Хитро. Весело. Молодо.

— Ну, — сказал он. — Уважила. Привечала. Спасибо тебе. Девка. Хорошая. Добрая. Ласковая. За это расскажу. Сказку. Про горы. Про клады. Про Полоза. Про всё. Что было. Что есть. Что будет. Хочешь?

— Хочу, — кивнула я. — Расскажи, дедушка. Расскажи.

Он улыбнулся. В бороду. В усы. И начал. Тихо. Плавно. Будто река течёт. Будто ветер в кронах. Будто сказка. Настоящая. Живая. Наша. Русская. Уральская. Своя.

— Ну, слушай, девка. Слушай, пока я добрый. Пока молоко твоё в животе. Пока хлеб твой в зубах. Слушай. Про горы. Про клады. Про тех, кто тут жил. Кто тут был. Кто тут есть. И кто будет. Слушай. И запоминай. Потому что знать тебе это надо. Ой как надо.

Он помолчал. Посмотрел на огонь. В печи. Потом снова на меня. И заговорил. Мягко. Плавно. Как старики умеют.

— Жил-был на свете Великий Полоз. Не змей он был. Не гад ползучий. А хозяин. Хозяин всему золоту. Что в земле лежит. Что в горах спрятано. Что под ногами нашими. Где золото — там и он. Где золото блестит — там и тень его. Где золото люди находят — там и дыхание его.

Длинный он. Как река. Как дорога. Как время. Ползёт он под землёй. Медленно. Тысячи лет. Все жилы знает. Все руды. Все клады. Все камни. Считает их. Бережёт. Никому не отдаёт. Просто так. Без спросу. Без уважения. Без поклона.

Кто его увидит — тот либо богат, либо мёртв. Третьего не дано. Он не злой. Он строгий. Он не жадный. Он хозяин. Он не убивает. Он наказывает. За жадность. За воровство. За глупость. За то, что без спросу. За то, что без уважения.

А делится он с теми, кто достоин. Кто уважает. Кто не жадный. Кто не вор. Кто не дурень. Кто пришёл с добром. С поклоном. С уважением. Кто не себе. Кто другим. Кто земле. Кто жизни. Кто всему. Тогда делится. Тогда даёт. Тогда помогает. Тогда богатство. Тогда счастье. Тогда всё.