Страница 69 из 77
— Какой таки не воспитанный молодой человек, а ведь вроде из хорошей семьи, — прокомментировал вслед ему Иосиф Самуилович.
Следующая остановка у общежития Политуправления. Михалыч высадил нас, махнул рукой и уехал в гараж. Я знал, что ляжет он поздно, до полночи будет намывать свою «малышку», полировать бока, приводить в порядок колеса и копаться в моторе, исправляя сотню заметных только ему неполадок.
В общежитии нас ждала плохая новость — арестовали коменданта.
— Вчера его пришли и забрали, — сообщил дежурный. — Василий Егорович ни сном, ни духом, обошел все общежитие перед этим. Везде светомаскировка была нормальной. Кто включил свет и открыл шторы на третьем этаже — никто не знает. Так жалко Василь Егорыча, — дежурный был не просто расстроен, он был раздавлен.
— Ой-вэй! За нарушение режима светомаскировки коменданту теперь плохо придется, — дядя Ёся всплеснул руками и добавил:
— Я слышал, что за это плоть до расстрела.
— Это если повлекло тяжелые последствия, — заметил я.
— Ты не забывай, место тут непростое, рядом Генштаб и Главполитуправление. Но я завтра съезжу, поговорю кое-с кем, может, что выясню, — Иосиф Самуилович покачал головой. — Как раз завтра ты, Коля, Корзунову о поездке будешь отчитываться, пойду с тобой.
— Слушай, парень, а на третьем этаже много народу живет? — спросил дежурного.
— Да там вчера ночью всего три человека было. Остальные кто на дежурствах, кто вон как вы — по командировкам. Общежитие вообще полупустое стоит, — сообщил он. — Теперь вот неизвестно, кого пришлют, поставят вместо Егорыча какого-нибудь злого человека. Или того хуже, заставит тут всех по правилам жить, и ходить по одной плашке. Егорыч-то, хоть и шумел много, кричал порой, но человек-то душевный был, и справедливый.
Мы поднялись к себе и еще не подошли к дверям, как услышали голос Зинаиды Ованесовны. Она распевалась, гаммы чередовались с хлопками там, где должно звучать фортепиано. Но не успели мы подойти к своей комнате, как навстречу, с третьего этажа, прыгая через две ступени, слетел тот военный, что как-то предъявлял нам претензии в том, что мы громко поем. Он снова был в галифе, в исподней рубахе, на шее висело полотенце. Волос черный, мокрый, прилизан, на голове сеточка для волос. Офицерские усики тщательно подстрижены. От него за версту разило одеколоном с резким запахом, переборщил с «Шипром».
Он зло глянул на нас и, обогнав на пару шагов, забарабанил кулаком по двери.
Видимо, уже не первый раз за вечер, потому что в ответ гаммы прекратились, и Зинаида запела в полный голос:
— Поо-о-ю-ууу те-э-беэ бог Ги-ии-ме-эээ-нэээ-ей…
— Я найду на вас управу! — заорал товарищ в галифе. — Я вас всех тут к ногтю прижму!
— Ой-вэй, зачем так шуметь? — Тут же включился в конфликт Иосиф Самуилович. — Время таки совсем детское. Люди не ругаются, песни поют — радость ушам, слушайте таки с удовольствием. Или у вас уши болят?
— Да я вас… Да вы у меня… — задохнулся сосед с третьего этажа.
— Не любите музыку? Имеете полное право. Таки хотите я вам беруши дам? Очень хорошие, патентованные, не использованные. Мне их из Одессы перед самой войной прислали. Вставляешь в уши — и ничего не слышите, даже если вас ваша мама зовет. Полная и безвозвратная тишина.
— Вы еще и издеваетесь⁈ — «усики в галифе» рванулся к нам, сжимая кулаки.
Я как-то автоматически подставил ему подножку и придал ускорения, толкнув ладонью в плечо. Он начал падать и точно растянулся бы на бетонном полу, но Вова — добрая душа — быстро поставил тамтамы на пол и подхватил агрессивного соседа под мышки. Встряхнул — крепко так — и поставил на ноги. Тот не сразу обрел равновесие.
— Ты как, товарищ? — спросил наш великан, слегка нагнувшись, чтобы посмотреть пострадавшему в лицо. — В порядке? Я могу еще раз встряхнуть. Хочешь? А еще я к потолку могу подкинуть, я такие номера показываю.
Несчастный, бочком по стеночке обойдя нашу группу, начал подниматься по стеночке, крепко держась за перила.
— Тебе может помочь подняться? — крикнул ему вслед.
Тот промычал что-то невнятное, зло зыркнул на Вову, который снова поднял с пола свои тамтамы, и побежал вверх, ускорив шаг.
Я толкнул дверь комнаты — закрыто. Постучал, крикнул:
— Зинаида Ованесовна, откройте!
Тут же послышались шаги, повернулся ключ в замке, потом стукнула задвижка и дверь распахнулась.
— Мои дорогие! — воскликнула оперная дива. — Наконец-то! Я уже вся извелась тут без вас. И еще этот, псих в галифе!
Пока мы разбирали вещи. Раздевались, Зинаида Ованесовна рассказывала последние новости. Иосиф Самуилович сразу же спросил:
— Зиночка, а что вы таки не в больнице? Я же договорился с профессором Бакуревым, чтобы вас полностью обследовали и пролечили.
— Я пришла, меня прослушали, анализы взяли все, а потом, вчера вечером, в палату привели, а там люди в коридорах лежат. Девочки совсем молоденькие, после фронта. Я не стала койку занимать. А профессор сказал, что мне просто нервничать нельзя, с сердцем, сказал, сложно все. Ну я ему ответила, что после Победы приду и буду лечиться. Он мне порошки дал, сказал пить. Я вчера уже дома ночевала… — она сбилась на полуслове, оглядела комнату и вздохнула:
— Хотя… какой это дом?
— Ой-вэй! Ну не скажите, не скажите! — тот же возразил ей Иосиф Самуилович. — Дом — это место, где тебя любят и ждут. А здесь, в этой комнате, все всех любят и таки ждут. Так, Коля, Вова, идите ставить чайник и готовить ужин, — распорядился дядя Ёся. — А я пойду, побеседую с дежурным. Имею задать ему пару уточняющих вопросов.
Пока мы возились с ужином, причем Вова помогал больше морально, Зоя сходила в душевую. Они с Зинаидой Ованесовной присоединились к нам раньше, чем вернулся Иосиф Самуилович.
Настройщик появился, когда уже накрыли на стол. Он присел на углу и, взяв ложку, вместо того, чтобы зачерпнуть каши, начал говорить, размахивая ею, как дирижерской палочкой.