Страница 60 из 77
Я достал скрипку и начал играть прежде, чем вышел на сцену. Зрители затихли. Иосиф Самуилович тут же присоединился ко мне со своим инструментом.
Наверное, сильно всколыхнули душу воспоминания о моей Валентине, но сам не ожидал, что спою эту песню.
— Ты меня на рассвете разбудишь, проводить необутая выйдешь, ты меня никогда не забудешь, ты меня никогда не увидишь…
Меня слушали, затаив дыхание. Я и сам не ожидал, что получится спеть так хорошо, так чисто. Но слова, кажется, шли из самого сердца…
— Заслонивши тебя от простуды, я подумаю — Боже Всевышний! — я тебя никогда не забуду, я тебя никогда не увижу…
Запоздало подумал, что слова «Боже Всевышний» надо было заменить, но тут же подумал, что пусть будет. В этой песне ничего не надо менять, ни одного слова, ни одного звука…
— Не мигают, слезятся от ветра, безнадежные карие вишни, возвращаться — плохая примета, я тебя никогда не увижу…
Я пел для себя. И, наверное, о себе. О своей Валентине, которую я никогда не увижу… И которую никогда не забуду, до самого последнего вздоха не забуду…
Мой голос обрел силу, влетел, казалось, до предела:
— И качнутся бессмысленной высью пара фраз, залетевших отсюда: я тебя никогда не забуду, я тебя никогда не увижу…
Я смотрел в зал, пока Иосиф Самуилович заканчивал проигрыш. Кто-то стоял, прикрыв ладонью глаза, а кто-то вовсе не стеснялся текущих по щекам слез…
Первых захлопал в ладоши генерал Ефремов. Тут же его поддержали остальные. Я положил скрипку, взял аккордеон, плацы привычно пробежали по клавишам.
Песню «Синий платочек» сегодня спела Зоя. Не так, как Зинаида Ованесовна, та все-таки пела на большой сцене когда-то, но очень душевно, очень проникновенно.
— Молодец, дочка! — крикнул кто-то из зала. — Спасибо, родная!
Поклонившись, она встала позади меня, рядом с вовой и его тамтамами. А я продолжил концерт песней «Казак уходил на большую войну». Слова написал Виктор Гусев, а музыку — композитор Хренников. Хотя, ходили слухи, что они просто обработали народную песню, но кому сейчас до этого есть дело?..
— На вольном, на синем, на тихом Дону
Походная песня звучала.
Казак уходил на большую войну,
Невеста его провожала…
— Братцы, смотрите, и про нас, казаков вспомнили, — сказали в зале громким шепотом, но так, что слышно было даже нам на сцене.
— Мне горько, — сказала, — с тобой расставаться,
Разлука, как пламень, палит.
Но если придется за Родину драться,
Пусть сердце тебя защитит!
Казак говорил, говорил ей: — Прощай! —
Прощай! — отвечала невеста.
Над степью зажёгся печальный рассвет,
Донская волна засверкала.
— Дарю я тебе на прощанье кисет,
Что шила и вышивала.
'Будь смелым, будь храбрым в жестоком бою,
За Русскую землю сражайся.
И помни про Дон, про невесту свою,
С победою к ним возвращайся'
Казак целовал ее в алые губы,
Садился на верного коня,
Вдали прогремели военные трубы,
И скрылся казак от огня.
Когда стихли аплодисменты и крики: «Смотри, про нас, про казаков вспомнили!», я кивнул Вове, и тот, под аккордеон, отстучал чечетку. Потом вышел Иосиф Самуилович, шепнул мне на ухо: «Барон фон дер пшик— слышал такую песню? Тоже Утесов будет петь, не обидится таки», — и заиграл на скрипочке.
Я удивился. Почему-то думал, что эта песня была написана году в сорок втором, сорок третьем, но, оказывается, Утесов её уже репетирует, а дядя Ёся, кажется, наперед знает все песни «нашего дорогого Леонида Осиповича». Но мелодию я играл много раз, песню тоже знал и быстро подхватил проигрыш.
Иосиф Самуилович запел:
— Барон фон дер Пшик покушать русский шпик давно собирался и мечтал. Любил он очень шик, стесняться не привык, заранее о подвигах мечтал.
Петь дядя Ёся любил, и эту песню он пел не менее артистично, чем недавно Васю Крючкина:
— Орал по радио, что в Ленинграде он, как на параде он и ест он шпик.
Здесь я удивился: в том варианте песни, который знал я, был упомянут Сталинград. Видимо, позже изменили первоначальный текст.
А Иосиф Самуилович продолжал под смех слушателей:
— Что ест он и пьёт, а шпик подаёт под клюквою развесистой мужик…
Тут он подошел к Вове, рядом с которым казался совсем крохотным. Контраст разительный, зал грохнул от хохота.
— Барон фон дер Пшик забыл про русский штык, а штык бить баронов не отвык. И бравый фон дер Пшик попал на русский штык, не русский, а немецкий вышел шпик!
Здесь Иосиф Самуилович подтанцовывал, приподняв полы своего полушубка, как будто полы юбки.
— Мундир без хлястика, разбита свастика, а ну-ка влазьте-ка на русский штык!
— Так их, гадов! — крикнул кто-то в зале.
Бойца поддержали несколько голосов:
— На штык, на штык, на штык!!!
— Барон фон дер Пшик, ну где твой прежний шик? Остался от барона только пшик — капут!
— Подавятся немцы! — кричали бойцы.
— Смерть фашистам!
— На штык их!
Я смотрел в зал. Тридцать третья армия генерала Ефремова — это такая сборная солянка… Казаки. Остатки дивизии народного ополчения. Лыжные батальоны. Части, которые вышли из Вяземского котла. Артиллеристы, свежесформированные части с новейшими «Катюшами», которые приводили фашистов в ужас…
В моей прошлой жизни в Наро-Фоминске установлен памятник — танк времен Великой Отечественной Войны.Танкист — осетин Хетагуров — первым ворвался в город, когда немцы только заняли Наро-Фоминск. Они не ожидали вообще никакого сопротивления и танк Георгия Хетагурова. Буквально расстреливая врага в упор, прорвался через весь город и был подбит уже на выезде…
Каждый из сидящих, стоящих в этом зале — герой.
И я запел марш дивизии народного ополчения:
— В атаку стальными рядами мы поступью твердой идем. Родная столица за нами, и Кремль, и отеческий дом.
Припев поддержали в зале. Бойцы пели вместе с нами:
— Мы не дрогнем в бою за столицу свою! Нам родная Москва дорога. Нерушимой стеной, обороной стальной разгромим,уничтожим врага!
Следующий куплет я пел один:
— На марше равняются взводы, гудит под ногами земля. За нами родные заводы и красные звезды Кремля.
А вот когда дошел до последнего, то его пели все, даже генерал Ефремов и генерал Белов подпевали:
— Не смять богатырскую силу. Могуч наш заслон огневой. И враг наш отыщет могилу в туманных полях под Москвой…