Страница 46 из 77
За ним две бойцов тащили человека — хорошо одетого, в дорогой шубе, в кожаных перчатках и белых валяных сапогах. Он извивался, кричал:
— Это самоуправство, это самовольство! — визжал он. — Вы за это ответите!
— Заткнись, гнида, — это сказал Кацнельсон, который шел следом, с ТТ в руке.
— Столько людей жизни лишил, а теперь ему самоуправство не нравится, сволочь, — пробормотал адъютант и сплюнул.
— Мне можно присутствовать при расстреле? — спросил я.
Адъютант внимательно посмотрел на меня и ответил вопросом:
— А не страшно будет, парень? Первый раз наверное?
Я не стал ничего отвечать, просто пожал плечами. Мне почему-то важно было лично убедиться, что преступник будет расстрелян, а не выкрутится каким-то чудесным образом и все-таки не доберется когда-нибудь до Австралии…
— Ну, пойдем, — и он пошел к выходу из дворцового крыла.
Ясинского вывели на задний двор, где росли редкие деревья. Видимо, раньше здесь был небольшой сад. Толкнули в сторону стены. Он выпрямился и вдруг заголосил, почти по бабьи:
— Товарищи, дорогие, простите, помилуйте! У меня жена осталась, и сын приемный… Ну помилуйте же! Я отработаю, я все сделаю…
— А у тех, кого ты на площади вешал, не спрашивал, кто остался? — рявкнул Кацнельсон.
Тут лицо бывшего бургомистра изменилось, на губах появилась злая усмешка.
— А… жидовская морда… — прошипел он. — Мало я вас перевешал… Ничего, меня убьете, немцы за меня отомстят. Всех вас выкорчуют, под корень. Изведут ваше жидовское племя.
— Товарищ комендант, — обратился Кацнельсон к командиру, который шел впереди, когда выводили Ясинского. — Командуйте.
Два бойца подняли карабины.
— Пли! — скомандовал комендант.
Сухо щелкнули два выстрела. Ясинский дернулся, согнулся и ничком повалился в снег. Под ним растеклось красное пятно.
Комендант подошел, носком сапога перевернул тело. Открытые глаза бургомистра недвижно уставились в небо, их уже начала затягивать пелена смерти.
— Готов, товарищ полковник, — доложил он Кацнельсону.
— Распорядитесь, чтобы закопали где-нибудь за городом, — равнодушно приказал Анатолий Анисимович, повернулся и ушел.
Адъютант тронул меня за плечо.
— Одним мерзавцем меньше стало… Ну что, пойдемте, товарищ артист? — и он первым направился к черному ходу.
Я шел за ним, размышляя, что так повлияло на события? Действительно ли мое появление в этом времени? Или же я много на себя беру?..
И только когда вернулся к своим, запоздало подумал, что завтра будет большой концерт, и надо подготовить репертуар серьезнее, чем мы исполняли до сих пор. Первый большой концерт нашей агитбригады. Первое серьезное испытание.