Страница 21 из 77
Василий Егорович положил передо мной лист бумаги и продиктовал текст просьбы. Я быстро написал и, перечитав, уже хотел поблагодарить коменданта и уйти, но обратил внимание на небольшую деталь: почерк был мне незнаком. С одной стороны покоробило. Будто моей рукой водил кто другой. Но, пока шел в нашу комнату, решил, что так даже лучше. Время все-таки сталинское и, случись что, не докажешь потом, почему внезапно изменился почерк. И контузией это уж точно не объяснишь.
Я поднялся в нашу комнату, чтобы оставить оркестровые тарелки, и толкнул дверь. И остолбенел, вдруг смутившись. Забыл, что теперь с нами в комнате живут женщины и надо стучаться. Как-то совсем вылетело из головы.
Возле тазика с водой стояла Зоя, раздетая по пояс. Она сушила волосы тоненьким вафельным полотенцем и не видела меня. Я не то, чтобы уставился на ее грудь, что я, женщин не видел? Просто в этот момент почему-то вспомнил свою бывшую жену, ту, которая осталась где-то там, в будущем, которое наступит через много-много лет. Вспомнил ее молодой, смеющейся, такой — у-ух!.. такой девушкой, мимо которой пройти спокойно невозможно. Я и не прошел, тогда, в своей первой молодости.
Тарелки выскользнули из рук, загремели. Зоя взвизгнула и окатила меня водой из тазика.
Я, как говорят, за минуту до, отступил. И наш многострадальный сегодня комендант второй раз получил неприятности из-за нашего творческого коллектива.
Зоя стащила полотенце с головы, прикрылась им, прошептала:
— Извините… — и убежала в тот угол, где стояла ее кровать.
— Э-эх, а еще комсомолка… Закрываться надо! — возмутился комендант и, повернувшись, ушел.
— Василий Егорович, а что приходили-то⁈ — крикнул ему вслед.
Но он не ответил, только махнул рукой, не оборачиваясь.
Про гречку с тушенкой вспомнили, когда окончательно справились с беспорядком и суматоха в общежитии улеглась. Фойе, стол дежурного и сам дежурный сияли чистотой. Но запах стоял тяжелый. Сверху, из кухни тянуло так, будто дядя Ёся не дрожжи сушил, а действительно гнал самогон. Учитывая недавно покрашенное стекло и банку краски рядом со столом дежурного, впечатление складывалось, что гонит он её из опилок.
Но Иосиф Самуилович, пока мы делали генеральную уборку внизу, спел замесить тесто и испечь булку белого хлеба. Булка получилась кособокой, но пышной, корочка почернела, но была такой же вкусной! Эту первую булку мы съели здесь же, за обедом (ужином?), отрезав изрядный ломоть коменданту и дежурному.
За стол сели уже когда уже на улице начало темнеть. Зоя старалась не встречаться со мной взглядом. Если это случалось, краснела, что называется, до самых ушей. Уши у нее, кстати. Тоже краснели.
Накрыли там же, на кухне. Молчали, орудуя ложками. Гречка показалась невероятной, и никого не смущало. Что она давно остыла. По этим временам она, считай, что деликатес.
Вечером разучивали новую песню. Я отодвинул в сторону все этические вопросы. Будущее будет, и пусть оно разбирается само с авторскими правами и прочими юридическими заморочками. А сейчас единственное, чем я могу помочь своей стране, своему народу, так это тем, что помогу поднимать боевой дух. Помогу выдержать поражения и добиться победы. Я здесь не супер-пупер-мен, я не убиваю взглядом и не даю советы Сталину и Жукову в ставке, не изобретаю новые виды оружия и атомные бомбы. Я в теле тщедушного мальчика-скрипача, и моя война — это музыка. Такая, чтобы била врага словом и нотой. И да простят меня потомки, что все песни, какие я знаю и помню — это мое оружие.
Я не долго сидел над словами, переделывал. Блин, на эту мелодию идеально ложился немецкий марш. Даже привязался. В какой-то момент поймал себя на том, что бормочу: «Дойчен зольдатен унтер офицырын, геен нах остен нихт капитулирен». Сплюнул, выматерился — тоже тихонько. Вообще-то это народный вариант «Эрика». Для самих немцев звучит просто как бессмысленный набор слов. Дворовая песня, Бог знает каких лет. Кажется, во времена застоя появилась — с легкой руки КВНщиков. Господи, сколько же мусора у меня в памяти⁈ И ведь знаю много песен, бессчетное количество, а не могу подобрать подходящую. Тот же «белорусский вокзал» — душу рвет! Но там такие строчки: «От Курска и Орла война нас довела, до самых вражеских ворот. Такие, брат, дела»…
Хотя… кто мне мешает убрать второй припев? Просто два раза спеть первый?
Решил пока отложить — до лучших времен. Завтра выступаем на Белорусском вокзале, провожаем бойцов на фронт и я решил, что успеем выучить другую песню. По памяти записал слова, заменив всего ничего — только те, что не соответствовали текущему моменту. Песня бодрая, жизнеутверждающая, как раз подойдет в напутствие бойцам, отбывающим на фронт.
Когда первый раз исполнили эту песню, закончив, все долго молчали. Я показал Вове ритм и он прекрасно подхватил его с первой попытки.
— Что я имею сказать, — нарушил общее молчание дядя Ёся, — к этой песни очень нужна скрипка. А лучше — две, — и он вытащил свой инструмент.
Никто с ним спорить не стал, я — тем более.
Пела Зинаида Ованесовна, голос её был сильным, но не настолько, чтобы держать большую аудиторию. Потом мы исполнили ее хором. Потом я показал Вове ритм и он с первой попытки ухватил его. Я положил скрипку, взял аккордеон — пошло лучше.
Стук в дверь не то, чтобы стал неожиданностью, хотя никого не ждали. Общежитие — мало ли кому что нужно? Но появление в комнате соседей, с которыми пока еще не пересекались, внесло некоторое неудобство.
Иосиф Самуилович быстро вышел и уже через несколько минут появился комендант.
— Товарищи, — обратился он к нашим соседям. — Эту комнату решено отдать под нужны агитбригады, — сразу перешел к делу. — Чтобы вы могли спокойно выспаться перед службой, прошу вас пройти со мной. Здесь, сами видите — аккордеон, барабаны. Выспаться точно не получится.
Но выспаться в эту ночь не получилось ни у кого. Горд бомбили несколько раз за эту ночь.
«Дежурные» пытались «организовать» нас в бомбоубежище, но Иосиф Самуилович сказал:
— А смысл?..
И никто из нашей агитбригады не стал спорить с ним.
Ревели сирены, небо прочерчивали лучи прожекторов, ревели немецкие самолеты. И бомбы падали, падали, падали… Грохот рушащихся где-то вдалеке зданий. Взрывы. Орущие громкоговорители.
Спать невозможно. И мы репетировали.
К утру уже настолько хорошо исполняли, что даже у дяди Ёси, который объявил себя экспертом по части музыки не было замечаний.