Страница 17 из 77
Глава 6
Я этот концерт никогда не забуду. Сейчас, глядя в зал, я очень ясно понял, что немцы под Москвой, что им осталось пройти всего восемьдесят километров до столицы нашей Родины — а это всего час быстрой езды по шоссе. И что каждая минута из этого часа оплачена десятками, сотнями жизней…
Играла скрипка, вынимая душу из людей. Вова декламировал. А я в этот момент ясно понимал, что любые слова, которые можно сказать о войне, будут фальшивыми. Что нет таких слов, чтобы описать страдания людей, чтобы показать выжженную землю, разрушенные города. Нет таких слов, которые могут выразить всю преступную суть массовых убийств…
Завыла воздушная сирена. Но люди в госпитале не сдвинулись с мест — раненые не могли самостоятельно дойти до бомбоубежища, а медперсонал не мог оставить их одних. А мы не могли прекратить концерт, и не имели на это морального права.
Я играл так, как никогда в жизни не играл: ни я на своем аккордеоне в своей прошлой жизни, ни настоящий Коля Шестаков на своей скрипке. Играл, вкладывая в музыку всю душу. Звуки не могли заглушить рев самолетов в небе над Москвой, вой падающих бомб, грохот взрывов. Но звуки отвлекали, перетягивали внимание на себя, гасили страх.
В зале стояла оглушительная тишина. Не было ничего, кроме скрипки, кроме громкого, четкого голоса Вовы:
— Жди меня, и я вернусь, только очень жди… — декламировал он строки, которые еще не опубликованы.
…Сейчас фронт изломанной линией тянется через всю Советскую страну. На севере, у стен Ленинграда, немцы затягивают петлю блокады. Город умирает, но не сдается. Сейчас там, в Синявинских болотах, бойцы Красной армии и ополченцы вгрызаются в промерзающую с каждым днем землю и каждый день, прожитый под обстрелом, для них — подвиг.
На Московском направлении ситуация не менее тяжелая. Тысячи танков, моторизированные колонны, «юнкерсы» с черными крестами… Группа армий «Центр», в которую входят лучшие дивизии Вермахта, прорвала линию обороны. Лавина фашистских войск катится на восток. Западный фронт еще держится, но бои идут уже не линией — очагами — там, где еще есть люди и снаряды.
— Жди, когда наводят грусть желтые дожди… — голос Вовы и звуки скрипки — то замирающие, то зовущие за собой…
Почти все начало октября шли дожди… Именно сегодня, семнадцатого октября, немцы прорвутся к Химкам и будут остановлены отдельной мотострелковой бригадой НКВД. Этот бой станет показательным для всей войны, хотя еще несколько дней назад — после падения Калинина — казалось, что все — надежды у советских людей больше нет…
— Жди, когда из дальних мест писем не придет… — взрыв где-то совсем рядом, зазвенели стекла, чудом удерживаясь на белых бумажных крестах…
В тот самый день, когда пал Калинин, на Дальнем Востоке, в режиме строжайшей секретности — чтобы информация не дошла до Японии, ожидающей падения Москвы, и готовой напасть на Советский Союз — идет посадка в железнодорожные составы войск Дальневосточного и Забайкальского округов. Сталин и Жуков рисковали, оголяя границу с японскими владениями в Китае и Манчжурии, но именно это решение стало спасительным. Воинские эшалоны уже мчатся по стране с предельной скоростью — к Западному фронту.
Еще десять дней — и на помощь войскам, стоящим на смерть под Москвой, подойдут двенадцать стрелковых, пять танковых и одна моторизированная дивизии. Больше ста двадцати тысяч солдат и офицеров, почти три тысячи орудий и минометов, больше двух тысяч легких танков, двенадцать тысяч автомашин и больше тысячи тракторов и тягачей.
— Жди меня, и я вернусь всем смертям на зло, кто не ждал меня, тот пусть скажет: — Повезло…
Сибирские дивизии оказались для врага большой неожиданностью. И где-то там, на полях боев, уже рождался день, когда погонят фашистов. Но — не сейчас, не сегодня.
Сегодня мы закончили концерт в полной тишине… Так совпало, что именно в этот момент прекратилась бомбежка города и все стихло. Еще через десять минут приехал Михалыч — забрать нас, но мы задержались в госпитале еще на час. Нас не отпускали. Каждый, кто присутствовал на концерте, старался остановить, поблагодарить, что-то рассказать.
— Сынок, запиши мне это стихотворение, — попросил меня человек, лежащий на той самой «несчастливой» кровати, на которую так боялась присесть Зоя, когда работала здесь. — Оно самое правильное, оно про меня. Я из танка весь в огне вылез, упал. Сам не помню, как сюда попал. Очнулся, а руки вон что, — он приподнял замотанные бинтами до самых плеч руки. — Я живым не должен был остаться. А остался. Потому что меня жена дома ждет. Сказала, что всю жизнь ждать будет…
За моей спиной всхлипнула Зоя — один раз, потом другой.
Я услышал голос Зинаиды Ованесовны:
— Зоенька, пойдем на воздух, пойдем, девочка моя, — и шаги.
Бумаги под рукой не было. Я пошарил по карманам, нащупал сложенный вчетверо листок и достал его. Записал стихи на обратной стороне листовки с обращением Пронина.
— Ты мне под подушку положи его, — попросил обожженный танкист, — мне медсестры потом почитают…
Человека в форме НКВД, в фуражке с темно-синим околышем, я заметил слишком поздно. Он стоял в глубокой нише окна и что-то отмечал в блокноте. Когда я был недалеко от него, НКВДшник поднял руки и тихо хлопнул в ладоши несколько раз, врлоде бы выражая свое одобрение. Потом поднял руку к фуражке, козырнул и направился к выходу — так ничего и не сказав нам.
Через час погрузились в машину, но ехали молча. Бомбежка закончилась, слышался женский плач возле полуразрушенного дома.
Впервые за несколько дней ненадолго выглянуло солнце, немного сняв общее тяжелое впечатление после тяжелых двух предыдущих дней.
Михалыч доставил нас к общежитию политуправления.
Он подождал, пока сгрузим инструменты и, попыхивая папиросой «Казбек», попросил:
— Николай, задержись, пожалуйста. Разговор есть.
Я притормозил. Михалыч затянулся, подождал, пока за остальными закроется дверь, и только потом спросил:
— Кто ты такой, Коля Шестаков? — и снова затянулся.
— Прошу прощения, а в каком смысле «кто такой»? — я прищурился, посмотрев на него с тем же подозрением, что и он на меня.
— Да вот я тоже не знаю, в каком… — Михалыч бросил окурок, растер его ногой. — Вроде бы щегол — щеглом, зеленый еще. Тебя плевком перешибить можно. На скрипочке пиликал, семья обычная. Откуда к тебе такое внимание? Особенно, от НКВД? И сам товарищ Сталин мимо не проехал? — он снова замолчал.