Страница 12 из 18
– Твой Бог больше не будет защищать тебя…
– Я ни в чем не виновата.
– Брешешь, я всё знаю…
И вдруг он произнес слово, которое в нашем доме считалось страшным ругательством:
– Проститутка!
– Не-е-ет!
– Ты румынская проститутка!
– Не-е-е-е-е-ет! – страшным голосом закричала моя мать.
– Ку-у-урва-а-а! – подстегнутый ее отчаянным криком, он неожиданно схватил первое попавшееся, что было под рукой, свою ложку, и резко бросил ее в голову жены. Тяжелая ложка, задев шею жертвы, шмякнулась о стенку. Мать с перепугу села на пол.
Отец был невменяем. Приступ его злобы не утихал. Он распалялся все больше и больше.
Все происходило на моих глазах, и все было ужасно. Смотреть на это молча, было нестерпимо.
– Ты за что бьешь мою мамку? – крикнул я, превозмогая страх, от которого в животе у меня похолодело. – Она не виновата!
– Молчать!.. Засранец!.. Байструк рябый!.. – Он повернул ко мне свое разъяренное лицо. Взгляд его был безумный, рот изуродован свирепым оскалом. Левой рукой он попытался схватить меня за горло.
И тогда я взял первое, что попало, свою увесистую ложку-черпак с немецкими буквами и ударил его по голове. Он отпрянул, и на его потном лбу мгновенно выросла красная гуля величиной с грецкий орех. Секунду или две он ошарашено, видимо, не понимая, что произошло, смотрел на меня, потом по-звериному зарычал и поймал меня за уши …
Что было потом, я не помню. Мама рассказывала, что батько рвал мои уши с такой силой, что кровь текла из раковин. Как он меня не убил, как матери удалось меня спасти, я так до конца не узнал.
Удивительное дело. Некоторое время после этого происшествия, несмотря на случавшиеся иногда приступы необъяснимой отцовой ярости, они с матерью жили относительно мирно. Он не попрекал ее и не бил, хотя размолвки между ними были частыми.
Но шли годы.
Незаметно он привык к другой, не домашней, а вольной жизни (он перешел на работу объездчика и стал разъездным заготовителем яиц), перестал ходить в церковь и молиться, и стал попивать.
Приезжая домой из долгих поездок по селам и деревням, он всё чаще матерно ругался, выражал свое недовольство, кричал. И когда однажды много лет спустя снова разгорелся скандал и возникла угроза рукоприкладства, я снова не выдержал. Вынужден был вмешаться. Мне было тогда уже лет пятнадцать.
Услышав отцовы угрозы и истошные крики матери, я выскочил на кухню, к месту боевых действий. Он снова был невменяем, или хотел казаться таким, и, изрыгая ругательства, крепко держал свою голосящую жену за волосы.
Думать было некогда. Я схватил его за грудки, изо всех сил сжимая пальцы, и глядя снизу вверх в его бешеные глаза, произнес как можно спокойнее, внятно и членораздельно:
– Если ты еще раз тронешь мою мать… я сделаю из тебя котлету.
Батько возвышался надо мною на целую голову, но он сразу обмяк, видно, поняв, что сынок не шутит.
Больше в моем присутствии он мать не бил.
Но после этого инцидента отец окончательно бросил нашу семью.
Меня тоже до конца своей жизни он пальцем не тронул. Правда, полного согласия и взаимопонимания между нами так и не возникло. Не было и дружбы, хотя мы постоянно общались, помогали друг другу материально, даже тогда, когда отец развелся с матерью и завел другую семью. Мы мирно сосуществовали.
Однажды, много лет спустя, когда тато гостил у меня в Братске, он спросил меня:
– А ты помнышь, як ты хотив зробыты з мэны котлеты?
Оказывается, память о том злополучном событии, сидела в нем постоянно.
– Да, отец, – ответил я. – Помню… Прости меня.
Тато отвернулся и не сказал больше ни слова.
Всё думаю о ЛЮБВИ.
Согласно гегелевскому закону диалектического единства и борьбы противоположностей, основу семейной жизни в любви должно составлять единство противоположных начал – мужского и женского. Получается, что взаимное притяжение и слияние (единство) мужского и женского начал в семейный союз есть основа семейной жизни. Но эти начала противоположны, следовательно, между ними неизбежна борьба; борьба, которая тоже является естественным условием семейной жизни. В результате борьбы и соединения двух начал (мужского и женского) рождается новая жизнь, но как это происходит – для меня пока тайна. Понятно, что сперматозоид соединяется с яйцеклеткой, и дальше происходит рождение новой клетки и нового организма, но – как и почему это происходит? – вот, в чем вопрос. Тайной остается и характер борьбы мужа и жены: до каких пределов эта борьба полезна и до каких – вредна и разрушительна? И что, кроме детей, должно рождаться в результате внутрисемейной борьбы? – мне тоже не очень понятно.
В любом случае процессы единства и борьбы противоположностей составляют основу семейной ЛЮБВИ.
Размышляя о сложных путях и формах любви, я вспоминал о наших семейных приездах на отдых в Бельцы, к маме.
Там со временем всё четче формировался образ жизни бывшей семьи, раздербаненной на части. Отец, отвоевав после развода свою долю огорода, поставил прочный забор и отгородился от матери; сам он жил в посёлке Александрены с новой женой по фамилии Деркач и новым сыном Васькой (моим, получается, сводным брательником), но иногда приезжал в наш старый дом. Каким-то, непонятно, каким, способом он узнавал о нашем приезде и обычно уже на второй день появлялся на своем огороде.
Но в тот раз что-то пошло не как обычно, и отец ходил вдоль забора, бормоча негромко какие-то слова. Мать, вышедшая кормить кур, вслух заметила:
– Ходит как потерянный.
Отец услышал и в ответ прокричал:
– Что ты понимаешь, старая дура!
– Я-то, конечно, дура, но вполне понимаю, что ты в своей жизни потерялся. Ты – потерянный.
– Никуда я не потерялся, что ты плетешь?!
Потом слово за словом пошло и поехало: вспомнили войну («А ты, курва, путалась с румынами, пока я кровь проливал на фронте!»), потом вспомнили послевоенные годы («А ты, жеребец, разъезжал по молдавским деревням, заготавливал яйца и обгуливал безмужних баб»).
– Чего ты приперся к нам? – уже кричала моя махонькая, слабенькая, но ничего не прощающая и храбрая, как моська, мама, – убирайся к своей Деркачихе!
Дальше – сплошная безмозглая ругань:
– Проститутка, б…дь!..
– Кобель, дурак, сволочь…
И так далее.
Мы с женой были в то время на кухне и всё слышали. А когда перебранка поутихла, жена сказала:
– Знаешь, она, по-моему, всё еще любит его.
– Кого?
– Твоего отца.
Вот, подумалось, как выглядит диалектическая борьба противоположностей, всё еще связанных каким-то единством.