Против течения

Глава 2

– Документы в порядке, Шульцева Виталия Генриховна имеет право проживать здесь, – выдал участковый, подняв взгляд от моих документов. – Часть дома по закону принадлежит ей, – развёл он руками, расписываясь в собственном бессилии.

Неизвестно, кто больше расстроился, я или мои родственники, примчавшиеся через полтора часа после того, как мне пришлось представиться тётке в ситцевом халате – соседке, как оказалось позже.

Я перевела взгляд на мужчину, сидевшего на деревянном стуле, сложив руки на груди, и смотревшего на меня, как на привидение.

По комнате, назову её гостиной, курсировала его жена, Алла, хаотично хватая то одно, то другое. Переставляла вазы, двигала книги с потёртыми корешками, поправляла рамки семейных фотографий с моими, выходит, родственниками…

Всю сознательную жизнь я считала себя круглой сиротой. Верила, что родных у меня нет, и именно поэтому я оказалась в детском доме, иначе бы умственно и физически здорового ребёнка обязательно забрали.

А вышло, что у меня была родная бабушка, которая жила в этом доме.

Спала на кровати в этом доме.

Полола огород, виднеющийся из этого окна.

И думать не думала обо мне, хоть и знала о моём существовании.

Был дядя – родной брат моего отца. Была его жена. Были их дети – мои двоюродные братья и сёстры.

Ещё двоюродные, троюродные, один бог знает какие ещё родственники – всевозможные тёти, дяди, племянники, бабки, деды.

И все они спокойно жили, ели, спали, зная, что на другом конце страны в детском доме находится маленькая девочка – их родная кровь.

Открытие оказалось горьким. Сиротой быть в миллион раз проще, чем понимать, что всем этим людям ты просто-напросто была не нужна, и сейчас не нужна.

И никогда нужна не будешь. Чужая, лишняя!

Не знаю, чему я удивилась и почему обиделась, ведь постоянно встречалась с подобными ситуациями. Со мной в детском доме росло много девчонок и мальчишек, от которых отказались родственники и даже родители, – но боль от понимания, что я могла бы расти в семье, а не в детдоме затапливала меня с макушкой.

– Пусть докажет, что она Генриха дочь! – взвилась жена дядьки Романа.

Братья Генрих и Роман – ну и сочетание.

Бабка моя, Зинаида Макаровна, оказывается, была оригиналкой.

– Может, мошенница! – продолжила распаляться Алла. – Документы подделала и примчалась чужое добро делить.

– Генкина она, не видать, что ль, – вставила соседка. – И на Макаровну смахивает, конопатая.

– Веснушки не показатель! – взвизгнула жена Романа.

Назвать его мысленно дядей не получалось.

– Алл, хватит уже, – вздохнул он. – Виталия это, Генриха дочь, и экспертизы никакой не надо, на глаз видать.

– Твоя мать всегда говорила, что нагулянная девчонка, не его.

– Нашла кого слушать… она и на Ваньку говорила, раз на тебя похож, значит, нагулянный. Если всё по закону, пусть живёт, дальше видно будет.

– Ро-о-о-ома, – взвыла в ответ Алла, заламывая руки, натужно выдавливая слёзы.

– Всё, довольно представления! Спасибо, Михаил Анатольевич, – пожал руку участковому. – Вам, соседи дорогие, спасибо за бдительность. Дальше мы сами, по-семейному.

Участковый тяжело вздохнул, крякнул и направился к выходу. Соседи потянулись гуськом за представителем власти, обсуждая новость.

Моё неожиданное появление в доме бабки и вообще на свет божий.

Придумала тоже… мало того родилась, ещё и приехала, будто ждал кто.

– Ты надолго сюда? – увесисто помолчав, спросил Роман, сверля меня угрюмым взглядом. – Навсегда или так, из интересу?

Мой шанс! – решила я.

Вышло, что бабка умерла около месяца назад. До последнего часа опасалась, что детдомовка – нагулянная дочь Генриха, – явится и заявит права на имущество.

Генрих смолоду бестолковый был. Пил – ладно, кто не пьёт, мягкотелый уродился, бесхребетный. Спутался с моей матерью, дитя признал неизвестно от кого зачатое, а когда та сбежала, прихватив ребёнка, зачем-то свою часть дома завещал тому ребёнку. Мне, выходит.

Вовремя значения не придали, кто мог подумать, что молодой мужик богу душу отдаст… когда спохватились, выяснилось, что поделать ничего нельзя. Владелица несовершеннолетняя, под защитой государства, не поспоришь.

Предлагали, правда, девочку взять, когда та без матери осталась, только кому довесок в доме нужен?

А довесок сам припёрся.

– Вы не хотите мою часть дома купить? – выпалила я.

Жить здесь, среди «родных и близких», не собиралась. И село меня пугало, никогда раньше не бывала в деревне, не понимала, как здесь существовать.

– Могу и купить, тысяч за пятьдесят-семьдесят, – важно кивнул Роман.

– Но это раз в десять меньше рыночной стоимости…

Цены на недвижимость в Кандалах я посмотрела, когда ехала в поезде. Невысокие, но хоть шерсти клок, если поднатужиться, можно замахнуться на ипотеку, тем более бюджетным работникам в моём регионе полагались льготы.

– Больше у меня нет, – заявил дядька. – Ищи, кто купит за пятьсот, раз умная такая, но знай, дом продать не позволю.

– Тогда давайте, я у вас куплю вашу часть?

Небольшой запас средств есть, если сторговаться… а после продать дом целиком проще, чем часть.

– За пару-другую миллионов, может, и подумаю… – выдал в ответ, глядя на меня с ухмылкой. – Есть у тебя такие деньги? Так я и думал, – оглядел свысока ошарашенную меня. – Дом я продавать не собираюсь, Виталия. Тебе кирпичная коробка, мне – родные стены. Приехала жить – живи, выгонять права не имею, но помни, что ты не хозяйка. Алла, покажи, что здесь, как. Кастрюли там, простыни, чего надо-то ещё, – растерянно огляделся, будто впервые видел дом матери.

– Ром!

– Что «Ром»?! – раздражённо гаркнул. – Законная владелица недвижимости у нас, слыхала?! Закон у нас, выходит, кого угодно защищает, а не порядочных людей.

– Владелица недвижимости, а не кастрюль с простынями, – категорично заявила Алла. – Часть дома принадлежит – хорошо. Какая именно часть? Сени с кладовкой, кухня, зал? Которая из двух спален? Баня, может, сарай? Пусть в пристройке живёт, и кастрюли сама себе покупает!

– Хватит, – буркнул Роман. – Покажи, чем можно пользоваться, а что себе приглядела из материнского добра. И поехали, пора. На выходных приедем, добром поговорим, – глянул на меня.

Алла фыркнула, всем своим видом демонстрируя недовольство. Махнула рукой, показывая, чтобы я шла на кухню.