Великолепие смерти

Глава четырнадцатая

Грим

М

не не нужно было проникать в ее мысли, чтобы знать: она застряла в воспоминаниях о той роковой зимней ночи. В ночь, когда она дала мне мое имя. В ночь, когда я почти поцеловал ее.

Горький конец, о существовании которого я даже не подозревал.

Были знаки, много знаков. Признаки того, что я всё более странно и неловко привязываюсь к девушке с непокорными рыжими волосами и изумрудными глазами. Я был ей ничем не обязан. На самом деле, все было совсем наоборот — это она была должна мне всё. Прямо как ее проклятое имя, она была поистине искушающей.

Вот почему я отказался остаться.

Испытывая притяжение к ней, я появлялся на протяжении всей ее долгой жизни, как пятно, которое она никогда не могла до конца стереть. Одной ночи в саду было достаточно, чтобы понять, что ее проклятие, несомненно, было и моим тоже. Ее кожа сияла в моем цвете, сверкающее бальное платье облегало ее так, что я мог вдыхать ее аромат — ирис и асфодель, сожаление и печаль, переплетенные воедино.

Если бы я появился на том корабле…

Я отбросил эту мысль, возвращая внимание к женщине передо мной.

— Я помогу тебе выбраться из этой передряги. Помогу снять с тебя твое проклятие.

Она сузила глаза, серебряный огонь мерцал за ними.

— С чего ты взял, что я хочу избавиться от своего проклятия?

Слабая, опасная улыбка тронула уголок моих губ, когда я провел по ним языком, борясь с желанием провести пальцем по ее челюсти.

— Ты еще не устала, Темпест?

Это был вопрос, который я задавал раньше, и она всегда отказывалась на него отвечать.

Но она выглядела уставшей. Истощенной. Несомненно. Темные круги под глазами и острые скулы ясно это выдавали. Трагедия и страх способны довести человека до такого состояния.

— Всегда есть подвох, — произнесла она с болью, в ее голосе слышалась та тихая обреченность, которую я так долго представлял, но слышать это сейчас…

Это царапало края моей решимости, угрожая разрушить фасад, который я строил семьдесят девять лет. Каждый резкий ответ, каждое слово, пропитанное ядом, каждый вздох, исторгнутый печалью, исчезли бы, если бы я поддался чарующему созданию передо мной.

Было безумием думать, что всё, что я создавал, могло рухнуть от одного взгляда.

— В качестве платы ты отдашь мне свою душу, — ответил я с абсолютной уверенностью в голосе. Он не оставлял места ни для торга, ни для отчаянной мольбы. Я преследовал ее десятилетиями, и будь я проклят, если не получу ее душу.

Она не ахнула и даже не вздрогнула. Нет, ее ответ был резким и быстрым. Ее остроумие оставалось несломленным, даже сейчас. Астория протянула руку вперед, окончательно запечатывая свою судьбу — судьбу, которую нельзя было отменить.

— Хорошо, Грим. Ты победил.

И вот оно.

Слова, о которых я мечтал годами, те, что проносились в моих бесчисленных фантазиях. Они слетели с ее губ, успокаивая истерзанные и разорванные временем осколки меня.

— Одну проклятую душу, — выплюнула она, её глаза налились красным. — Просто вытащи меня отсюда.

Ее капитуляция повисла в спертом воздухе между нами. Сделка была заключена, но я чувствовал страх, пробегающий по ней, лижущий ее кости, заставляющий ее пальцы дергаться у края толстовки. Капелька пота появилась на ее лбу, выдавая то, что непокорность, которую она упрямо носила, была лишь маской.

Я сказал себе, что мне всё равно. Что это была та победа, которую я так долго жаждал. Что она тяжело мне досталась, но…

Почему на вкус она была как пепел во рту?

Причина крылась в том, как ее глаза потеряли свой серебристый блеск, потускнев до скучного, менее привлекательного зеленого. Это почти причиняло мне боль, но у меня была работа — та, где хор душ стонал на задворках моего сознания, разрывая его пустоты, пока от меня не оставалось ничего, кроме долга.

Я взял ее за руку, сжав ее запястье пальцами, когда мы пожали руки в знак сделки. Одна душа за одно разрушенное проклятие. Проклятие, к разрушению которого я годами ее вёл. Пришло время снова всё исправить. Я был так же измотан, как и она, и теперь ничто не помешает мне наконец обрести покой. Наша сделка тлела между нами, её остатки висели в пространстве, там, где соприкасалась наша кожа, а под её кожей пульсировала кровь — живая, но уже связанная этой смертельной сделкой.

— Закрой глаза, Астория. — Она сделала это без колебаний, и я позволил магии течь между нами, сплетая маскировку, которая понадобится ей в путешествии. Следы магии в этом мире имели пределы. Мог ли я одним щелчком пальцев перенести нас за дверь к новому месту назначения? Безусловно. Но в этом было куда меньше удовлетворения.

Изменить ее личность было несложно, и одним тонким изменением я состарил нас обоих. В сто сорок шесть лет Астория наконец выглядела как приличная пожилая дама, хотя на ней все еще были ее выцветшие джинсы с рваными коленями, фиолетовая толстовка и кеды. Это заставило меня тихо усмехнуться про себя. Она была очаровательна, сама того не осознавая.

— Давай, — сказал я, мой голос был легок от веселья. — Повернись и открой глаза.

Когда она открыла глаза, ее руки взметнулись ко рту, скрывая реакцию, которую я запомню навсегда. Момент, когда Астория Девлин Темпест наконец постарела. Её эмоции сменялись так быстро, что я едва успевал их уловить, а затем ее глаза встретились в зеркале с моими. В следующий миг они переместились на мою фигуру.

Теперь мы были примерно одного возраста, около семидесяти трех, хотя я мало изменился, будучи всё в тех же джинсах, кремовом свитере и темных кожаных ботинках, которые надел этим утром. Мои темные волосы теперь были серебристо-седыми, зачесаны за уши, а на лице виднелась легкая щетина. Она впитала всё это, все изменения нашей внешности, прежде чем я заметил слезу, скользящую по ее морщинистой щеке.

Астория все еще была красива.

Завораживающая

. Ее огненно-рыжие локоны смягчились до светящейся белизны, но ее щеки все еще розовели под моим взглядом. Ее лишили старения, которого она заслуживала, пока она наблюдала, как те, кого она любила, стареют и умирают, проживая тысячи жизней. Семьдесят лет были ничем по сравнению с ее истинным возрастом, но у нее никогда не было привилегии видеть, как ее кожа морщится, позволить времени догнать ее.

Теперь морщины проявились от того количества улыбок, которыми она делилась, и цвет ушел из ее волос, серебряными нитями олицетворяя мудрость. Мерцающие паутинки, обрамляющие ее нежное лицо.