Страница 98 из 215
— Вопрос твой, положим, в чём-то и уместен, — сказал он. — Видишь меня впервые, оснований доверять у тебя и впрямь нет, тут я не спорю. Да только меч, выкованный под одного человека, под его силу и его руку, другому без толку. Отдай я его кому угодно ещё — он растеряет почти всё, ради чего его стоило ковать, и станет дорогой железкой, не более. А я ведь не зря зовусь отцом занпакто. Загубить собственное детище, выковать его лишь затем, чтобы оно зачахло в чужой руке, — на такое кощунство я не пойду никогда. Так что себе твой меч брать мне резона нет: он бы и в моих руках был мёртв.
Это я понял сразу и поверил без труда — оно сходилось со всем, что я и сам успел разузнать про занпакто. Оставалось второе.
— Это про меч, — сказал я. — А Совет и второй отряд?
Нимая только пожал плечами, словно я спросил какую-то ерунду.
— А им-то я с какой стати стану что-то докладывать? — отозвался он. — Я не из тех, кто бегает с доносами. Моя организация в ваши свары не лезет — ни в политику вашу, ни в войны, ни в то, кто там кого нынче казнит в Сейрейтее. Нам до этого дела нет. А до тебя — и подавно.
Я молчал, разглядывая его лицо, и обдумывал услышанное. Складно. И, главное, верно — там, где я мог проверить, всё совпадало, а там, где проверить не мог, мне попросту незачем было ловить его на слове. Человек, который смеётся над твоим недоверием вместо того, чтобы убеждать тебя в своей честности, обыкновенно честен и есть.
— Хорошо, — сказал я наконец. — Ты меня убедил.
Слово вышло само, и я только потом заметил, что перешёл на «ты». Что ж, так оно было и вернее: мы тут с ним сидели не студент с мастером, а двое, каждый из которых стоил многих, и оба это уже поняли.
— Стало быть, по рукам, — кивнул Нимая. — Что тебе нужно, чтобы сделать слепок?
Я обвёл взглядом светящиеся знаки, которыми были испещрены стены кабинета.
— Для начала скажи, — проговорил я, кивнув на них. — Такую же глухую завесу, как эта, ты можешь поставить не только здесь? И надолго?
— А сколько надо? — ответил он вопросом на вопрос.
Я прикинул. Работа предстояла небыстрая и не из тех, что делаются на людях; и после неё я какое-то время буду не молодец, а выжатая досуха тряпка — это я знал по себе и закладывал заранее.
— Мне понадобится тихий, закрытый угол, куда никто не сунется, — сказал я. — На несколько недель.
Нимая хлопнул в ладоши и поднялся из-за стола.
— Будет тебе угол, — обронил он. — Считай, уже есть.
Угол он мне выправил такой, что иной бы за него душу заложил. Не каморку при Академии, как я было подумал, а целый коттедж в первых районах Руконгая — из тех богатых окраин, где улицы метут дважды на дню, а к воротам не подходит всякий сброд. Стены его были обведены той же глухой вязью, что и кабинет, в котором мы говорили: что бы я ни творил внутри, наружу не должно было просочиться ни искры, — а большего мне и не требовалось. Откуда и по какому слову у меня вдруг взялся отпуск на три недели, я выяснять не стал; в Академии меня отпустили без единого вопроса, будто так и надо, и одно это говорило, кто за моей спиной хлопотал. Поселили меня там с прислугой, кормили, поили, стелили мягко и не докучали — словом, дали именно то, что я просил.
Сама работа заняла у меня две недели. Дело это тонкое и неспешное, рассказывать тут особо нечего, да и не стану; скажу только, что собрать собственное тело в одну плотную каплю и вынуть её наружу — забава не из дешёвых. К концу второй недели слепок был готов, а я был никакой: океан во мне просел и потускнел, раны, которые я сам себе нанёс ради дела, заживали туго и медленно, и пару дней я просто лежал пластом, давая всему этому затянуться. Знал, на что иду, потому и просил недели, а не дни.
Готовый слепок я уложил в шкатулку, которую Нимая прислал заранее, — резную, тяжёлую, изнутри сплошь покрытую тонкой вязью знаков. Стоило мне опустить туда каплю и закрыть крышку, как тяжёлое свечение, бившее от неё, разом унялось, точно его и не было: эта шкатулка глушила всё наглухо, не хуже моей собственной маски. На другое утро пришёл молчаливый слуга, забрал ларец, поклонился и унёс — а я остался догуливать свою неделю в тишине, отъедаться и приходить в себя.
Отгуляв её, я снова затянул на шее свой амулет, придавил им всё, что развернул для работы, и вернулся в Академию как ни в чём не бывало — и тут же выяснил, что всё это время прогулял не зря в одном смысле и зря в другом. Пока я отлёживался в своём коттедже, всему моему курсу раздали занпакто — каждому, ещё три недели назад.
Можно было бы порадоваться, что я этой суеты избежал, да только радости я не испытал ни на грош. Скорее наоборот. Я ведь так старался слиться с толпой, не отсвечивать, быть как все, — а выходило ровно обратное: пока однокашники строем получали свои клинки, я где-то пропадал три недели по особому соизволению, и теперь возвращался один такой, без меча и без объяснений. Теперь не миновать ни шепотка за спиной, ни косых взглядов, ни догадок одна другой нелепее. Снова я не как все, снова на виду — а это было ровно то, чего мне меньше всего хотелось.
Догадки, впрочем, посыпались быстрее, чем я думал, да только совсем не те, которых я опасался.
На второй день после моего возвращения я снова сидел в том же парке, в той же тени, в той же доброй компании: Орудзи что-то увлечённо плёл, рисуя руками в воздухе, а сидевшая рядом Аямэ изредка роняла короткое слово, от которого его очередная байка складывалась обратно, как карточный домик. Я слушал вполуха, грелся на солнце и почти поверил, что про меня наконец забыли.
И тут на дорожке показался знакомый посыльный — тот самый, в академической ливрее, что таскал меня по начальству. Шёл он прямиком к нам.
— Ну вот, опять, — проворчал я себе под нос, провожая его глазами. — Ни дня покоя.
Посыльный остановился, поклонился и сообщил, что у главных ворот Академии меня дожидаются. Целый отряд воинов — три десятка с лишним, при оружии. Эти люди объявили страже, что служат мне и прибыли за своим господином. Имени его они, правда, назвать не сумели, однако описали так подробно и так красноречиво, что у привратников не осталось ни малейших сомнений, за кем именно их прислали.
Чем дольше он говорил, тем шире расползалась у меня по лицу улыбка.
— Добрались-таки, — пробормотал я, когда он умолк.
Налегке оно, конечно, всегда выходит быстрее: я-то домчался почти сразу, а они тащились следом со всем обозом, и вот наконец доползли. Я поднялся, отряхнул колени и кивнул ему.
— Веди.