Страница 95 из 215
Он чуть подался вперёд. Впервые за разговор в нём проступило что-то помимо спокойствия — не злость, а скорее досада мастера, у которого не идёт работа.
— В том и беда, — сказал он. — Всё и ничего. Силу вижу: большую, ровную, плотную. Крепкий боец, каких немного. Это печати показали честно. — Он качнул головой. — А под этим есть ещё что-то. Что-то, мимо чего я пройти не могу, а взять и назвать — не могу тоже. Три месяца лучшими печатями, какие есть в городе. И всё равно. За все мои годы — первый раз.
Первая мысль у меня была про маску. Я ношу её не снимая — она глушит то, что я выпускаю наружу, и с ней меня и читают так, как он сказал: крепкий боец, не больше. Но говорил он не про это. Глуши я себя или нет, занпакто во мне всё равно бы нашёлся — клинок есть клинок, тихий ли, громкий, мастер его разглядит. А он говорил про то, чего назвать нельзя.
И вот тут я был ему не помощник.
— Такое я бросить не могу, — сказал Нимая. — Нет привычки. Печатями не вышло — значит, надо самому, глаза в глаза. Оттого и спустился. — Он помолчал. — Так что в тебе?
Это был даже не вопрос. Вопросы, похоже, он считал обхождением слишком учтивым для себя — и просто положил сказанное на стол между нами.
Я подумал, прежде чем ответить. Не оттого, что искал, как покрасивее соврать, — врать тут было нечего. Только честный ответ выходил коротким, почти обидным для такого долгого разговора.
— Не знаю, — сказал я.
Что-то в его лице стронулось, и я добавил, пока он не понял превратно:
— Правда не знаю, Нимая-доно. Живу долго, видел много, разучился удивляться почти всему на свете. А про то, что вы ищете, мне сказать нечего. Если оно во мне есть — оно и от меня спрятано не хуже, чем от ваших печатей. Я с собой полторы тысячи лет, и то ни разу на него не наткнулся.
Объяснить я не мог. А вот показать — мог. Оставалось прикинуть, во что мне это станет и стоит ли, — и прикинул я это быстро, как перебирают камешки на ладони.
Он не из Готэя. Не из тех, кто пишет законы и следит, чтоб их не нарушали. Я слушал его и понимал: ему нет дела ни до Совета, ни до войн, ни до того, кто тут кому опасен. Он кузнец. Над всей этой кухней с её страхами и доносами он стоит так высоко, что ему попросту не видно, из-за чего там внизу суетятся. Покажи я ему хоть весь свой океан — он не побежит докладывать, что в Академии завёлся первокурсник, которого надо бы прибрать, пока не поздно. Не побежит, потому что ему это неинтересно. Ему надо выковать занпакто, а не снести мою голову.
А занпакто и мне самому нужен. И чтоб сделать его как следует, этому человеку требуется правда — не та приглаженная, что снимают печати, а настоящая.
Выходило, что ему одному, пожалуй, и можно.
— Хорошо, — сказал я. — Покажу. Только сперва поставьте на эту комнату барьер. Плотный, какой умеете.
Нимая поднял бровь. Вслух не спросил — просто глянул на меня так, будто я попросил развести в кабинете костёр: за каким, мол.
Я не стал объяснять. Смотрел в ответ и молчал, и в молчании было сказано всё: пока стен не будет, больше он от меня ничего не услышит.
Так мы сидели несколько секунд. Потом он пожал плечами — без обиды, как уступают в мелочи, — поднялся, обвёл комнату ладонью и негромко повёл речитатив, низкий, без напева. Слов я не разобрал; они и не для уха были. По стенам, по полу, по потолку проступили линии — потекли, сплелись, загорелись светом, и кабинет затянуло вязью знаков. Воздух уплотнился и стал глуше, будто нас накрыли ладонью.
Я подождал, пока письмена встанут крепко. Хороший барьер. Что бы тут ни случилось, наружу не выйдет.
Тогда я отвёл ворот, подцепил пальцами шнурок и снял маску.
За долгую свою жизнь я разучился удивляться.
Я выковал занпакто для каждого, кто носит сталь в этом мире. Держал в руках души героев и души подлецов, знал силу, от которой подгибаются колени, и ту, что тлеет еле-еле. Думал, мне уже нечего показать. Думал, я всё повидал.
Мальчишка снял с шеи амулет — и в кабинете, за моим барьером, разверзлась бездна.