Страница 82 из 215
Гора неизвестно чего, что вылезла из самого глухого угла Руконгая и сама пришла к их воротам. Ни имени, ни прошлого, ни единой зацепки. Не легенда. Просто аномалия. А с аномалией умный человек делает только одно: либо разбирает её на части, чтобы понять, как устроена, либо запирает подальше, пока она не натворила бед.
Разбирать себя на части я не нанимался.
Так что я остыл.
Не сразу. Сначала всё-таки походил с этой мыслью пару дней, потетешкал её, прикинул и так и эдак — больно уж она была простая и приятная. Но чем дольше я её вертел, тем яснее видел: лёгким решение только кажется. Убить Госуке — это полдела, это я бы сделал между завтраком и обедом. А вот разгребать то, что начнётся после, я бы потом замаялся. Одним махом я бы не убрал угрозу, а притащил её к себе домой и посадил на крыльцо.
Так что раздражение на одиннадцатый отряд — а раздражение было, чего уж, я того офицера не за красивые глаза потрошил — я придушил прямо там же, не отходя. Развернулся и пошёл обратно к обозу. Дел и без белых стен хватало: впереди ждал второй город, и его надо было строить, а не мечтать, как я красиво кому-то снесу голову.
До нужной точки мы тащились ещё три недели.
Три недели — это много. Это много шагов по пыльному тракту, много ночей у костра, много времени, когда руки заняты, а голова свободна и сама собой жуёт одно и то же. И к концу этой дороги я додумал мысль до конца. Госуке я убью. В этом я не сомневался ни тогда, ни сейчас. Но не нахрапом, не первым, что в голову взбрело. Сначала надо сделать так, чтобы наутро после его смерти никто не схватился за голову и не заорал: откуда взялся этот чужак?
А для этого чужаком быть нельзя. Надо стать для них своим.
И вот когда я это понял — что чужаком соваться нельзя, что надо сперва стать для них своим, — решение нашлось само. Лежало на самом виду, оставалось только нагнуться и поднять.
Академия.
Та самая школа, куда сегодня к полудню откроют ворота. Куда стекаются со всего Сообщества душ те, в ком проснулась хоть капля силы, и где из них за несколько лет лепят шинигами. Я даже не сразу поверил, что всё так просто. Думал, думал, искал хитрый ход — а он лежал у всех на виду, и мимо него каждый год проходили толпы.
Смотрите, что получалось.
Все те знания, которые мне ни за что не дали бы наверху, в Академии раздают сами. По программе, под роспись, любому, кто прошёл вступительные. Кидо, дзандзюцу, хакуда, хохо, чутьё на чужую силу — всему этому здесь учат открыто, любого, кто сдал вступительные. А меня наверху первым же указом запретили бы учить хоть чему-нибудь. Тут же — приходи и бери.
Занпакто — то же самое. Свой настоящий меч я получу не из милости и не под надзором, а законно, как получает его каждый ученик. Никто и бровью не поведёт.
А дальше — дальше всё совсем складно. Наберусь знаний, освоюсь, разберусь, как у них всё устроено изнутри, — и сдам экстерном. Способностей изобразить сколь угодно прилежного гения у меня хватит с лихвой. Мало ли Академия выпускала самородков. Ну, будет ещё один. Эка невидаль.
Зато после этого я уже не чужак из дыры. Я выпускник. Свой. С печатью, с бумагой, со всем, что они так любят. Без бумажки ты букашка, а с бумажкой — человек.
И вот тогда я спокойно вернусь к одиннадцатому отряду и улажу вопрос с Госуке — без всякого шума и лишних вопросов наутро.
План был хорош. Я сам себе тогда мысленно кивнул, на той пыльной дороге: хорош план, чего уж.
А потом я упёрся в одну загвоздку, и весь красивый план чуть не рассыпался.
Вся моя затея держалась на одном тихом словечке: неприметность.
Мне нужно было войти в эти ворота никем. Серым мальчишкой из толпы, каких туда заходят сотни. Способным — да, не без того, иначе и не примут, — но способным в меру, в рамках, понятным. Таким, на ком глаз сенсора скользнёт и поедет дальше, к следующему. Вот тогда вся моя задумка работала: тихо отучился, тихо взял что нужно, тихо ушёл.
А с неприметностью у меня была беда.
Большая такая беда. Размером с меня самого.
Потому что силы во мне было — много. Не «много» в смысле «крепкий парень», а много так, что само это слово начинало звучать глупо. Я давно перестал её мерить — незачем, да и нечем. Тот офицер, которого я выпотрошил в посёлке, по их меркам был не из последних. Крепкий, битый, со своим высвобождением. А рядом со мной он был — щепка против горы. Вот и весь разговор.
Толку с этой горы, правда, было пока немного. Силища есть, а приложить её некуда: ни занпакто, ни единой выученной техники, голая мощь без рукоятки. За тем и шёл учиться. Но сенсорам ихним на мою выучку плевать — они чуют не умение, они чуют объём. А объём не спрячешь за пазуху, как нож.
Сунься я к воротам как есть — и меня прочтут не как сильного абитуриента. Меня прочтут как что-то, чему среди абитуриентов вообще не место. Как пожар посреди класса, где детишки трут палочки, добывая первую искру.
Тихо просочиться, фоня на пол-Сейрейтея, — это всё равно что прятаться в толпе, держа над головой горящий стог сена.
///
Я отхлебнул ещё чаю. Остыл уже, но всё равно хорош.
За окном ничего не изменилось. Те же закрытые ворота, тот же лаковый герб, та же неразбериха на створках — меч это или ветка, так я и не понял. Солнце подползло чуть выше, у ворот начал понемногу собираться народ: кучками, по двое-трое, поглядывая друг на друга. Будущие боги смерти. Кого тут только не было — оборванцы из дальних районов жались к таким же бедолагам, разодетые дворянские сынки держались наособицу и цедили слова, кто-то был совсем юнцом, кто-то постарше меня выглядел. Я смотрел на них поверх чашки и думал, что полгода назад вот так же сидел и ломал голову, как мне самому затесаться в эту пёструю кучу и не выделиться.
Потому что ту загвоздку с силой надо было как-то решать. А она, зараза, решаться не желала.
///
Домой я вернулся злой на собственную голову. Придумать-то я придумал, а вот как протащить себя через эти ворота незаметным — на это ума пока не хватало.
И я взялся за дело так, как привык за сорок жизней: засел и стал пробовать.