Страница 57 из 215
Караван посчитали быстро. Спрашивали, откуда пришли, сколько было в начале пути, кто потерялся по дороге. Ремесленников отмечали отдельно: кузнец, плотник, кожевник, горшечник. Стариков и тех, кто едва стоял, отправляли под навес. Одиночек не прогоняли, но записывали рядом с такими же одиночками, чтобы потом не искать по всему посту.
Старика тоже посадили на лавку и спросили имя. Мужчина за столом черкнул углём по дощечке, потом поднял глаза и задержался на нём чуть дольше, чем на остальных. Рядом один из истребителей Пустых тоже посмотрел. Не в лицо — глубже, внимательнее. Как человек, который не знает, что перед ним, но понимает: это не обычная дряхлая душа с больной ногой.
Старик опустил плечи, закашлялся и сделал вид, что не заметил.
Истребитель ничего не сказал. Только коротко кивнул работнику за столом, и тот поставил рядом с именем отдельную черту. Пока хватало и этого.
К вечеру их отвели к временным навесам. Их отвели не к домам, а на место для новых прибывших: сухая земля, нары под крышей, большой котёл, бочка с водой и человек у входа, который повторял правила каждому так, будто сам уже ненавидел собственный голос.
Правила были простые: не воровать, не драться, за водой идти по очереди, ночью за линию костров не уходить, утром ждать распределения.
Люди слушали: кто-то кивал слишком часто, кто-то прятал глаза, кто-то всё ещё держал узел на коленях, не веря, что его не отнимут, как только станет темнее.
Старик устроился у края навеса, вытянул ногу и долго смотрел на золотое мерцание вдали. Завеса стояла между ними и дорогой, по которой пришёл Пустой.
Впервые за много лет ночь можно было встретить не прислушиваясь к каждому шороху.
От этой мысли было не легче. Просто непривычно.
Первые дни старик почти не отходил от временных навесов. Не потому, что ему запретили: больная нога после дороги ныла так, что каждый лишний шаг отдавался в поясницу, а город никуда не убегал. Его можно было смотреть понемногу — утром, когда новых прибывших гнали к воде, днём, когда работники проходили вдоль навесов и выкрикивали, кому куда идти, вечером, когда за периметром темнело, а золотая завеса оставалась ровной.
Жизнь в городе шла иначе, чем в дальнем Руконгае.
Здесь тоже ругались. Драки вспыхивали, но их быстро гасили: одного за шиворот, второго в сторону, обоим на следующий день работу потяжелее. Воду давали по правилу. Еда была простой, иногда такой, что мальчишка с миской морщился и всё равно ел до последней крошки. Узлы ночью оставались у хозяев. Женщины держались рядом со своими и не оглядывались на каждый грубый смех.
Старик не называл это добротой. Это был порядок.
За несколько дней старик убедился: это не было удачным часом у приёмного поста. Правила держались утром, днём и вечером. Украл — поймали, забрали украденное и увели туда, откуда человек возвращался уже тише. Никто не обещал лёгкой жизни, зато порядок не менялся по настроению того, кто стоял с палкой у очереди.
Через день он уже видел город ближе, хотя до центра было далеко, да и старика не водили туда, куда ему вздумается. Улицы тянулись ровно, дома стояли рядами, между кварталами проходили телеги. На одних участках уже жили, на других только ставили каркасы, и люди ругались над балками так буднично, будто Пустых за завесой не существовало.
Красоту городу давал порядок: прямые дороги там, где в Руконгае обычно петляла бы тропа между лачугами, и ровные ряды домов там, где каждый лепил бы своё как мог.
При этом город ещё строился. Пыль стояла постоянно, недоделанные стены торчали рядом с жилыми домами, где-то крыли крышу, где-то таскали брёвна, где-то спорили над криво уложенными камнями. Но даже в недоделках чувствовался общий замысел, слишком большой для простой банды и слишком ровный для случайного поселения.
Истребители Пустых уходили к периметру каждый день: иногда группой по трое, иногда десятком. Арбалеты у них были такими же будничными, как у плотника топор. Возвращались они не всегда чистыми. Один приносил пустые болты, другой шёл с перевязанной рукой, третий молча садился у бочки и долго пил. Вечером у навесов переселенцы шептались, что ночью у завесы опять билась тварь, а утром от неё нашли только пепел.
Старик слушал и не поправлял. Он старался быть тем, кем выглядел: старой хромой душой, которой повезло дойти живой. Ел, что давали, сидел у края навеса, на вопросы отвечал коротко и лишнего не спрашивал. Если работник поста смотрел на него слишком внимательно, старик кашлял, опускал голову и делал вид, что усталость у него сильнее слуха и глаз.
Но сенсорику выключить было нельзя.
Завеса стояла вокруг города ровным золотым фоном. Кристаллы по периметру ощущались узлами силы — далёкими, чистыми, связанными между собой так ровно, что от этого хотелось не верить собственному чутью. Сначала старик думал, что чувствует только их, а потом начал сомневаться: где-то в глубине города было что-то ещё.
Простых людей это не тревожило. Они ели, ругались у воды, таскали доски и ложились спать под навесами. Но для сенсора за привычным фоном всё время оставался второй слой — тяжёлый, светлый, спокойный.
Старик не знал, кто или что это, и спрашивать не собирался.
На третий день за ним пришли не ночью и не тайком. К навесу подошёл тот самый истребитель Пустых, который ещё у поста задержал на нём взгляд. Арбалет висел у него за плечом, рука лежала на ремне, лицо было усталым и без злобы.
— Старик, — сказал он. — Поднимайся. Тебя хотят видеть.
Разговоры под навесом стихли не сразу, но всё-таки стихли. Старик медленно опёрся на край нар, поднялся и почувствовал, как больная нога привычно отзывается тупой болью. Спрашивать, кто именно хочет его видеть, он не стал.
В городе с такой завесой лишние вопросы лучше было держать при себе.
Истребитель Пустых повёл его через город без верёвки и лишних слов. Шёл рядом, чуть впереди, так, что старик сразу понял: дорогу выбирает не он. Можно было хромать, можно было останавливаться на неровном месте, но свернуть в сторону не вышло бы.