Страница 30 из 215
Полной тишины, как в начале, уже не было. В воздухе осталась злость, обида, испуг и та самая стадная смелость, которая ещё не успела понять, что стадо только что заметило волка слишком близко.
Вот теперь можно было выбирать.
— Кто готов бросить мне вызов, — сказал я негромко, но так, чтобы услышали все, — выходит вперёд.
Площадь замерла.
Я видел, как несколько человек дёрнулись. Видел, как один сжал рукоять ножа так, что побелели пальцы. Видел, как другой скосил глаза на дружков, ожидая, что они шагнут первыми. Видел, как третий почти поднял ногу — и поставил её обратно, внезапно обнаружив, что земля под ним стала очень родной и покидать её не хочется.
Рейацу давило. Не ломало, но спрашивало честнее любых слов: ну что, герой, ты правда готов, или просто громко дышал?
Вышли восемь, хотя и не сразу. По одному, с рывками, с перекошенными лицами, с дурной злостью в глазах и тем особенным выражением, которое обычно бывает у человека, уже совершившего ошибку, но ещё не успевшего получить за неё счёт. Один плюнул под ноги, второй попытался усмехнуться, третий поднял короткий меч, остальные просто встали рядом, потому что назад уже было стыдно, а вперёд ещё казалось возможным.
Восемь — самое то. Не один случайный дурак, которого потом можно было бы списать на припадок храбрости, и не такая толпа, чтобы пришлось устраивать долгую беготню по площади. Просто верхний слой самых отбитых, решивший проверить, насколько крепкие у нового порядка зубы.
Я посмотрел на них и почти пожалел — не из милосердия, просто человеческий ресурс, даже такой бракованный, всё равно ресурс. Но эти восемь уже сами выбрали, кем им стать: проблемой сейчас или проблемой позже. А я усвоил простую вещь: некоторые проблемы дешевле решать сразу, пока они стоят перед тобой и держат оружие, чем потом искать их по тёмным углам.
— Хорошо, — сказал я.
И двинулся.
Для меня это было просто движение: шаг, рывок, удар, поворот и следующий противник. Тело, душа и рейрёку сложились в один знакомый ритм, а мир вокруг ненадолго стал чуть медленнее и понятнее.
Для них, скорее всего, всё выглядело иначе.
Обычные глаза не успевали за мной. Толпа видела только смазанную тень, которая сорвалась с места, метнулась к первому вышедшему, ударила — и там, где только что стоял человек с коротким мечом, расплескалась костно-кровавая взвесь.
Крик не успел стать криком, а тень уже была у второго.
Короткий контакт, внутренний выпуск рейрёку, мокрый хлопок — и тело разорвало изнутри, осыпав соседей кровью, щепками костей и обрывками ткани. Третий попытался поднять нож, но поднять успел только руку. Четвёртый дёрнулся назад, пятый ещё смотрел туда, где я был мгновение назад, шестой открыл рот, седьмой сжал рукоять меча, а восьмой, самый умный из этой компании, уже начал понимать, что шаг вперёд был худшим решением в его посмертии.
Было поздно.
Я прошёл через них за несколько ударов сердца. Не красиво, не торжественно и не так, чтобы кому-то потом захотелось сложить об этом песню. Просто восемь коротких движений, восемь касаний с выплеском рейрёку — и восемь крепких братков превратились в кровь, кишки, кости и рваные тряпки.
Часть ударов вышла аккуратнее, часть — с перебором. Один из вышедших разлетелся так широко, что алый веер окатил первые ряды толпы от лиц до груди, и те самые дружки, которым не хватило смелости шагнуть вперёд, получили свою долю урока прямо на кожу.
Хорошо: пусть запомнят не только ушами.
Всё закончилось раньше, чем первый меч успел упасть в пыль.
На площадь опустилась тишина. Настоящая: такая, в которой слышно, как кто-то пытается не всхлипнуть, кто-то давится собственным дыханием, а кто-то очень осторожно выпускает рукоять ножа, потому что внезапно понимает: пальцы на ней сейчас выглядят как признание вины.
Я остановился почти там же, откуда начал.
Кровь стекала с руки, с предплечья, с края перешитой тоги, капала в пыль и собиралась тёмными пятнами. Часть её была моей — старые раны ещё не любили резких нагрузок, часть принадлежала восьмёрке, которой больше не требовались ни имена, ни планы, ни уважение соседей.
Я провёл взглядом по площади.
Теперь они смотрели правильно: не нагло, не с расчётом, не с тем скучным выражением, с которым мелкие хищники прикидывают, получится ли куснуть и отскочить. Теперь они смотрели как люди, которым только что показали конец дороги, по которой они собирались идти.
Вот теперь можно было говорить, и я усилил напор рейацу.
Колени у первых рядов подломились почти сразу, дальние начали опускаться следом, и вся эта шумная братия один за другим оседала в пыль, пачкая колени, ладони и остатки собственного достоинства.
Свет проступил сам собой.
Не тот слепящий поток, что рвал Пустого на холме, но знакомое золотое сияние всё равно разлилось по коже, легло на плечи, вспыхнуло в волосах и заставило площадь стать ещё тише. Я почувствовал, как рейрёку идёт через тело ровнее, чем в первые дни, как голос ложится на силу, а сила — на воздух передо мной.
Хороший момент. Аудитория готова, наглядное пособие разложено по площади, осталось закрепить материал.
— Слушать, — сказал я негромко, но слово ударило по площади так, будто его не произнесли, а вбили каждому под череп.
Они слушали. Вот теперь — слушали: не делали вид, не ждали удобной паузы, чтобы снова начать бурчать, не пытались переглядываться и искать в чужих глазах разрешение на очередную глупость. Смотрели снизу вверх, с колен, заляпанные чужой кровью, придавленные рейацу и собственным внезапно проснувшимся здравым смыслом.
Для обучения состояние было самое подходящее.
Я сделал шаг вперёд, и площадь будто сжалась сильнее. Не из-за шага, конечно. Просто многие из них ещё слишком хорошо помнили, что произошло, когда я двигался в прошлый раз.
— Правила простые, — сказал я.