Страница 214 из 215
Ещё одним неожиданным откровением стало то, что Трон оказался совсем не бутафорией, а вполне действующим механизмом. Стоило моей пятой точке коснуться жёсткого сиденья, как я почувствовал, что все мои способности мгновенно усилились многократно. Стало понятно, чего это Анафема постоянно полирует своим задом это сиденье. От такого прилива силы у меня аж голова закружилась, а в мозг ударила мощная волна удовольствия, на какое-то время выбившая из головы вообще всё остальное.
Не знаю, сколько именно мне понадобилось, чтобы окончательно прийти в себя, но в какой-то момент я поймал себя на том, что погрузился в совершенно незнакомое состояние сознания, ничего похожего на которое прежде не испытывал. Однозначно описать его было сложно. Ближе всего подходила странная аналогия: я больше не прислушивался к собственной интуиции — я словно сам ею стал. Знания появлялись в голове будто из ниоткуда, сразу давая ответы на мучившие меня вопросы. И главным среди них был тот, который уже довольно долго не давал мне покоя: что это за чёртовы «врата», не дающие мне нормально жить?
Я вытянул руку, и «врата», до этого сиротливо пристроившиеся у подножия Трона, мигнули золотом и, повинуясь моему желанию, оказались прямо передо мной. Теперь мне было совершенно ясно, что это дверь, ведущая в материнскую вселенную моего тела. Вот только открыть её для физического тела я сейчас не смог бы при всём желании — которого, к слову, у меня и не было. Зато мой дух и часть силы могли пройти сквозь неё, а странное состояние, в котором я находился, столь же однозначно подсказывало, что именно это мне сейчас и следует сделать. Более того, я прекрасно понимал последствия отказа: если сейчас просто отмахнусь от возникшего в голове знания и решу ничего не делать, то обреку миллиарды разумных существ на участь куда хуже смерти.
Сколько бы я ни болтал о том, что мне плевать, а альтруизмом занимаюсь исключительно от скуки, сейчас было совсем не время играть в недотрогу и упираться рогом только потому, что раньше я зарекался при любых обстоятельствах лезть во вселенную Молота Войны. Одно дело — держаться подальше от места, которое по всем известным мне признакам представляло собой одну огромную фабрику по производству боли, безумия и трупов. И совсем другое — понимать, что прямо сейчас от моего решения зависит судьба миллиардов разумных существ.
Приложив ладонь к «горизонту событий», я закрыл глаза, волевым усилием активировал «врата» и погрузился в бесконечный поток обращений. На этот раз я не пытался вслушиваться во всё сразу. Сознание на немыслимой скорости перебирало один голос за другим, отбрасывая миллионы и миллиарды обращений, потому что я каким-то образом точно знал, что ищу и где это нужно искать.
В какой-то момент среди бесчисленных молитв выделился твёрдый мальчишеский голос, отличавшийся от остальных уже тем, что ни о чём не просил. В нём не было ни мольбы о спасении, ни отчаянного призыва о помощи. Мальчик с какой-то совершенно несокрушимой детской уверенностью говорил так, будто присутствие Императора рядом с ним было не предметом веры, а само собой разумеющимся фактом. Он знал, что Император его видит, и столь же твёрдо верил, что демонопоклонники умрут.
Стоило мне сосредоточиться на мальчишеском голосе, как всё вокруг изменилось. Остальные молитвы никуда не исчезли, но словно отодвинулись на второй план. Ещё мгновение назад они окружали меня сплошным океаном, в котором невозможно было различить начало и конец, а теперь среди бесконечного гула появилась одна-единственная нить. Тонкая, почти невесомая, но настолько отчётливая, что я безошибочно чувствовал, куда она ведёт. Я потянулся к ней не рукой и даже не рейацу в привычном смысле, а словно всем собой сразу.
Золотой «горизонт событий» под ладонью вдруг провалился куда-то в немыслимую глубину. Внутренний мир дёрнулся, будто кто-то одним рывком отдалил от меня Золотой Трон вместе со всем окружающим залом. Одновременно я почувствовал собственное тело, оставшееся где-то далеко в гарганте, — огромный тяжёлый якорь, который никто и не пытался тащить следом. Через «врата» уходило совсем другое: моё сознание, мой дух и какая-то часть силы, неотделимая от меня самого и тянущая за собой золотой свет.
Ощущение оказалось настолько непривычным, что я инстинктивно попытался ухватиться хоть за какую-нибудь знакомую точку опоры, но хвататься уже было не за что. Пространство исчезло, вместе с ним пропали направления и даже само ощущение движения. Я никуда не летел и не падал — просто расстояние, которое должно было отделять меня от мальчишеского голоса, внезапно перестало что-либо значить. Осталась только натянувшаяся между нами нить, и я держался за неё, пока она утаскивала меня сквозь нечто, для чего у моего восприятия попросту не нашлось подходящего образа.
На краткий миг мне показалось, будто вокруг мелькают огромные тени, вспышки чужого света и бездонные провалы, но рассмотреть хоть что-нибудь не получалось. Чем ближе становился голос мальчика, тем сильнее всё остальное размазывалось и теряло значение, пока в какой-то момент нить не натянулась до предела. Что-то внутри меня словно ухнуло вниз, хотя никакого «вниз» здесь не существовало, а в следующее мгновение на меня разом обрушился целый мир чужих ощущений.
Планета Армагеддон, 444.M41
Первая война за Армагеддон
Мир охвачен восстаниями хаоситских культов и полномасштабным вторжением сил Хаоса. На поверхность планеты высадились силы предателей, демоны и слуги Кхорна, а во главе наступления встал демон-примарх Ангрон.
Для Империума это была война за один из важнейших промышленных миров.
Глубоко под поверхностью улья, куда уже много поколений не проникал даже тусклый свет Армагеддона, одна из заброшенных промышленных камер обрела новое предназначение. Когда-то здесь сходились магистральные трубопроводы нескольких производственных уровней, но теперь проржавевшие трубы были обрублены, старые агрегаты растащены, а освобождённое пространство заняли нанесённые прямо на металлический пол изображения Восьмиконечной звезды. По прорезанным в плитах желобам медленно стекала кровь, собираясь возле центра огромного ритуального круга.