Служба продолжается

— В верхнем отделении синяя папка, — сказал он. — Без номера.

Ярославцев не двинулся.

— Мне?

— Если бы я хотел достать сам, не давал бы распоряжения.

В сейфе лежали документы разных эпох. Пергамент, плотная петровская бумага, современные фотопластины в чёрных конвертах. Синяя папка оказалась в самом низу. На обложке не было грифа, только год: 1700.

Черкасский принял её обеими руками.

Внутри лежал выцветший лист. Ярославцев видел текст вверх ногами, но разобрал несколько слов: «гренадер», «под Нарвой», «не знает рода своего». Ниже — рисунок странной пряжки и описание ткани, которую не смогли определить мастера Оружейной палаты.

— Это связано? — спросил он.

— Я не знаю.

Черкасский произнёс ответ без раздражения. Для человека, который обычно знал хотя бы то, чего не знают остальные, эти три слова звучали почти признанием.

Он перелистнул ещё страницу. Там стояли две реплики, записанные рукой молодого писаря:

«Что ты сделал?»

«Не знаю, государь».

Черкасский закрыл папку.

— На Север поедете через Архангельские врата. Возьмёте двух проверенных людей, врача Канцелярии не брать: Гребнев обидится, а его Бельская лучше половины столичных. Задержанного не ломать, не пугать и не заставлять демонстрировать способности. Если он говорит правду, давление испортит нам единственный источник. Если лжёт — при спокойном разговоре ошибётся быстрее.

— Академию уведомлять?

— Нет.

— ИКПЯ?

— Пока нет.

— Морского министра?

Черкасский посмотрел на него.

— Особенно нет.

Он взял донесение № 7412, зачеркнул прежний гриф и собственноручно написал новый. Такой уровень Ярославцев видел дважды: после покушения на государя и при исчезновении крепостных врат на Кавказе.

— Что мне считать главной задачей? — спросил он.

— Установить, кто он, откуда и почему появился именно там.

— А если это второй человек из дела тысяча семисотого года?

Черкасский долго молчал.

— Тогда выяснить, почему между ними сто девяносто лет.

Он поставил подпись под грифом и вернул лист.

— И ещё, Степан Игнатьевич. Не пугать. Не убивать. И, ради Бога, не отдавать академикам целиком.