Страница 32 из 205
— Ладожин говорил, он пустой.
— Пустых людей не бывает. На покойнике и то остаток виден несколько часов.
Кудинов посмотрел на Андрея уже не как на пациента, а как на незнакомый симптом.
— Откуда вы, милостивый государь?
— Если скажу, вы всё равно не поверите.
— Моё дело не верить. Моё дело — чтобы вы не умерли до того, как поверят другие.
Он промыл рану жидкостью с резким травяным запахом, наложил чистую льняную повязку поверх современной и заставил Андрея выпить несколько глотков горячей воды из фляги. В воде чувствовалась мята и металл.
— В лазарет, сухое платье, согревать медленно, — распорядился Кудинов. — И не давать ему спать, пока лекарь не осмотрит голову.
— Доктор Бельская на ночном дежурстве? — спросил Ростовцев.
— Была. Теперь уже весь лазарет на ногах из-за тревоги.
Кудинов собрал инструменты. Прежде чем уйти, ещё раз взглянул на стеклянный диск, постучал по оправе и попробовал на собственной ладони. Жёлтые точки появились сразу.
— Исправен, — пробормотал он. — Вот же напасть.
Андрею помогли встать. Нога выдержала, но мир на секунду сузился до серого пятна. Седых подхватил его под локоть раньше, чем он потерял равновесие, и тут же отпустил.
— Дойдёте?
— Дойду.
— Все так говорят.
— Потому вы и стоите рядом.
— А вы наблюдательный.
За первой решёткой находился двор, за второй — каменная арка. Над ней расправлял крылья двуглавый орёл. Не герб с современной печати, а большой литой знак под императорской короной. В одной лапе скипетр, в другой держава. Под орлом шла синяя эмалевая лента:
«Военно-морская база Святой Михаил».
Ниже висела бронзовая памятная доска.
Андрей прочёл первую строку на ходу:
«Переустройство северных ворот завершено в царствование Его Императорского Величества Николая IV Кирилловича…»
Николая Четвёртого в его истории не было.
Во второй строке стоял год.
1890.
Не 1990-й. Не серийный номер. Не оборванная дата на светильне.
Тысяча восемьсот девяностый.
Андрей остановился.
Ладожин снова коснулся его спины.
— Идти велено.
Он не двинулся.
Перед глазами всё осталось резким: капли на бронзовой доске, зелёная патина в углублениях букв, царапина на прикладе винтовки часового, пар изо рта Ростовцева. Это не было головокружением. Наоборот, мир вдруг приобрёл такую ясность, что от неё стало нечем дышать.
В Африке Андрей не испугался, когда понял, что транспорт не вернётся. Там оставалась работа. Люди, секторы, боеприпасы, минуты. Страх можно было разложить на команды.
Здесь команд не существовало.
Его страна ещё не родилась. Родители не родились. Ни брат, ни сестра, ни один человек, которого он помнил, не появится на свет почти столетие. База «Рубеж» не горела, потому что её не было. Костин не погиб, потому что до его рождения оставалось больше ста лет.
И всё же Андрей помнил, как Костин падал у двери.
Память стала единственным местом, где существовали его люди.
— Плеханов! — резко сказал Ростовцев. — Вам дурно?
Он заставил себя вдохнуть.
— Нет.
— Вы побелели.
— Год увидел.
Мичман проследил его взгляд до доски.
— Что с годом?
Андрей посмотрел на молодого офицера, на квартирмейстера Седых, на матроса с невозможным светом под кожей.
— Ничего, — сказал он. — Теперь сходится.
— Что сходится?
— Всё самое плохое.
Седых сделал знак караулу.
— Лекаря сюда. Похоже, всё-таки контузия.
— Контузия есть, — согласился Андрей. — Только доску я вижу правильно.
Он вошёл под двуглавым орлом.
Впервые с момента белой вспышки Андрей по-настоящему испугался.