Страница 182 из 205
У наружного зубца Кулешов увидел, как панцирная спина повернулась к их железной рамке. За минуту до этого существо тянулось к опоре у гавани. Оно выбирало ли сторону, притягивал ли его новый поток — неважно для приказа. Оболенский сообщил Гурову направление и попросил удержать край, не спуская весь резерв на сухой карман.
Беликов доставил на батарею новую схему запретных секторов. Порезанная ладонь мешала держать трубку, но его флажки оставались понятны Зябликову. На старом листе позади внешнего зубца ничего не было нарисовано. Теперь там стояли четверо живых и каменный карман, который менял длину. Игнатьев не согласился считать их безопасными за стеной; первый снаряд мог ударить по своду, если волна сдвинет направление на одно деление. Он попросил другой наблюдательный пост подтвердить край панциря. Прошло полминуты. Каждый в кармане услышал, как пустое орудие проверяют на заряжание, и не мог знать, выиграны эти секунды или потеряны.
Гуров снял перчатку, чтобы понять, не врёт ли ему собственный прибор из-за плохого контакта. Кожа под стеклом была холодной, магическая линия ровной ещё три коротких удара. Он сообщил Оболенскому именно срок, не просьбу подойти ближе. Вторая опора оставалась у больничной лестницы; снять её ради четверых означало открыть дорогу раненым за спиной. Человек с наилучшим знанием поля не мог отдать чужие жизни на испытание своей точности. Он удержал первый край и подготовил резервное отключение, если рамка начнёт тянуть по ней нижнюю нагрузку.
Из лазарета пришла короткая запись: Гребнева готовят к операции, временное командование Сомова подтверждено, защита нижней дороги остаётся условием каждого перемещения сил. Ростовцев передал её сначала Оболенскому, затем Карпову. Андрей услышал не весь текст; ухватил только «Гребнев жив» и почувствовал, как между двумя ударами сердца появляется место для следующего вдоха. Карпов, наоборот, спросил о дороге и повторил её название Ушакову. Каждый вынимал из общего сообщения то, за что сейчас нёс ответ; хорошая связь позволяла потом собрать их знания вместе, не заставляя одного человека одновременно заботиться обо всём.
Лыткин, оказавшийся у новой стены без трубки, передал рукавом фонаря знак о безопасном выходе из школьного двора. Его увидел Кулешов и повторил выше, туда, где наблюдал Игнатьев. Прошло несколько дополнительных ударов сердца, зато артиллерия теперь знала, что за низким склонным камнем нет человека, которого не успели довести до верхней школы. Оболенский услышал это по другому пути. Над рамкой ещё было поле, тянувшее поручень в сторону воды. Лейтенант не снял ограничение на переход четырёх человек только потому, что батарее освободился угол: разные опасности требовали разных сигналов, даже когда всем хотелось одного общего «готово».
Из штаба Сомов ответил, что орудия готовы стрелять. Между группой и снарядом были стены, люди, чужая вода. Игнатьеву оставалось найти угол, который не превратит спасение четверых в ещё одну непоправимую ошибку. На коленях у Андрея лежала свёрнутая карта безопасных путей; пальцами он чувствовал трос и последний камень, у которого длина не менялась. Он не пробовал ничего нового. Ждал людей, которым доверил свою очередь выхода, пока огромный панцирь за стеной медленно разворачивался на их железо.