Служба продолжается

Глава 23. "Три часа до прилива"

Северный берег, ночь 31 октября 1890 года

Когда командиры свели часы к одному времени, до рассчитанной высокой воды оставалось три часа восемь минут. Никто не обещал, что море прочтёт таблицу. Ветер уже прибавил к обычному подъёму, и вода у старой косы стояла выше вчерашней на целую ладонь. Кузьминский домик, которого не было на современной военной карте, находился у самого второго водоприёмника.

Гребнев не приказал «эвакуировать всех» так, будто одно слово перевозит людей через мокрый мост. Пять жилых домов, два склада и больничная пристройка получили отдельные маршруты. На каждые носилки назначили смену, на каждый из двух мостков — наблюдателя, а у тележек записали, кто вправе решать, что дорога закрыта. Оболенский отвечал за внешнюю линию и гражданских у косы, Сомов — за лодки и водослив. Черкасский добился, чтобы список жилых домов сверили с портовыми платёжными книгами: там оставались сторожевые семьи, которых армейский план не знал.

Андрей сидел у штабного стола с разрешения Бельской, за чертой, проведённой на полу для больных посетителей. Ему принесли старую карту. Он заметил, что дорога от вдовьего домика пересекает насыпь возле склада, где ночью брали керосин по тетради Боброва. До утра эту насыпь уже однажды затопило при гораздо меньшем приливе. Оболенский послал проверяющую пару прежде, чем отправлять туда детей. Через десять минут матросы сообщили, что из грунта бьют две маленькие струи, которых вчера не было.

— По насыпи людей не поведём, — решил лейтенант. — Через каменную лестницу и восточную дверь склада.

Кузьмин подтвердил, что восточная дверь открывается снаружи тяжёлым ключом. Карцев, человек со множеством выданных вчера пропусков, теперь сидел под охраной, поэтому ключ пришлось искать без его помощи. Портовая ученица Пелагея Никифорова знала запасной: отнесла его сторожу за несколько минут до приказа, попросив расписаться на обратной стороне сухой бумаги. Ей объяснили, что подпись нужна не для подозрения в краже, а чтобы позднее не отправить ещё одного человека к закрытой двери.

Ночь разделилась на маленькие сроки. Первый отряд должен был за двадцать минут добраться до домов, второй — убедиться, что за каждым закрытым ставнем есть живой голос. На больничной дороге уже ждала тележка для Чеснокова и других слабых пациентов. Бельская запретила заворачивать их в мокрые одеяла, хотя сухих не хватало; Авдотья собрала новую стопку по домам, где хозяйки могли дать чистую ткань. У каждого одеяла появилось имя владельца. После пережитой диверсии никто не считал такой список мелочью.

У нижнего выхода люди уловили тот же странный звук, о котором вечером говорил Чесноков: медленный удар начинался чуть позже морской волны и догонял её у конца рельсов. Тучкова объяснила это осторожно. Пока источник не установлен, «волна питает установку» — гипотеза. Доказано лишь, что колебание двух сред меняется согласованно, а старый водоприёмник действительно ведёт к замурованному проходу. Она попросила два сигнала от независимых постов через четверть часа, не предлагала отключить насос.

Сомов спросил Андрея, где разместить вторую пару сигнальщиков. Андрей сказал, что при потере телефона от людей на косе до штаба должен дойти наблюдатель, и указал сухую тропу по северному ребру холма. Сам он не видел её после дождя. Сомов послал Рыжова проверить склон при фонаре и вернуться, прежде чем ставить там связного. Именно это уточнение спасло путь: верхние ступени были целы, нижнюю размывало, и человек с поручением успел бы пойти в воду по карте вчерашнего дня.

На косе Рыжов слышал море ближе, чем видел его. Под ногами хрустела наледь, хотя воздух был слишком тёплым для льда. Это белела соль, выступавшая из щелей камня. Он остановился, проверил тропу шестом и понял, что идти по ней к вдовьему домику ещё можно, а назад с двумя детьми уже нельзя. По сигналу с фонаря Оболенский разрешил отряду перестроить маршрут: насыпь исключить, идти восточной лестницей. Рыжов повторил решение тем, кто ждал ниже, чтобы никто не запомнил только первое разрешение.

У вдовы Акулины Гавриловны Поповой дверь оказалась заперта изнутри. После третьего оклика открыла девочка лет десяти, сурово попросив не шуметь: младший брат наконец уснул. Рыжов объяснил, что их надо вести к складу до высокой воды, а спящего ребёнка можно завернуть в сухое одеяло. Акулина вышла из задней комнаты с жестяной коробкой документов, свернула вокруг неё верёвку и спросила, не поднялась ли вода до печи. У её мужа когда-то замёрзли руки после дежурства в лодке; печь он сложил сам, и с тех пор она измеряла беду по месту, где огонь может достать вода.

— Печь ещё суха, — сказал Рыжов. — Но путь к ней скоро будет мокрым. Мы вернёмся посмотреть после отлива.

Акулина попросила оставить кошку, которая зимой ловит мышей у мешков. Старший караульный не стал отвечать условным «домашних животных не эвакуируем», вместо этого велел Рыжову проверить угол за печью. Кошка сидела в корзине с дровами; Рыжов накрыл её своим запасным платком и вынес вместе с детьми. Если бы им пришлось тратить на поиски ещё десять минут, ответ был бы другим. Пока десять минут у них имелись.

Одиннадцатилетняя внучка Варя взяла брата за руку, когда тот проснулся на лестнице. Он спросил, почему знакомый путь вдруг идёт через склад. Она придумала ответ, который сначала рассердил Рыжова, потом показался точным: сегодня море хочет проверить, умеют ли они ходить по другой дороге. Мальчик согласился с проверкой и всю оставшуюся часть считал ступени. На семнадцатой ступени из стены ударила струйка воды. Если идти старой насыпью, их сейчас застало бы наверху без возможности повернуть.

У складской двери не оказалось сторожа. Вместо него сидела Пелагея Никифорова с тяжёлым ключом на шее и книжкой выдачи в руках. Она не пообещала никому, что ценности сохранны. Показала сухую стену, где можно устроить детей, и позвала плотника Гришина — тот принёс кирпичи под ножки деревянных лавок, чтобы при новой воде они оставались над полом. Вдова расстелила одеяло. Кошка выскользнула из платка, взобралась на мешок и занялась своим делом, словно переезд ничего не изменил.