Служба продолжается

Он раскрыл папку. Платежи строились аккуратно, каждый ниже порога обязательной проверки. Такой порядок требовал не только хорошего бухгалтера, но и знания внутренних правил конторы Долгоруковых.

— Миронов.

Поверенный вздрогнул.

— Кто имел доступ к лимитам?

— Я, два старших приказчика, князь Арсений Павлович как распорядитель проекта. Бухгалтеры видят отдельные операции, не всю схему.

— Закройте контору до полудня. Формально — ревизия после обнаруженной подделки. Все книги опечатать нашими печатями и печатью Министерства финансов. Ни одного листа не сжигать, ни одного служащего не увольнять. Кто попытается уйти — пусть уйдёт. За ним пойдут люди Ладыгина.

— Канцелярия воспримет это как уничтожение следов.

— Поэтому пригласите государственного ревизора раньше, чем придёт требование Черкасского. Я не собираюсь прятать преступление Арсения. Я собираюсь понять его прежде, чем старик выберет удобную версию.

Миронов поклонился и вышел почти бегом.

Арсений остался.

— Вы отдадите меня Канцелярии?

— Если потребуется.

— Я член дома.

— Именно поэтому отвечать будешь полностью. Чужого дурака можно выгнать. Родного приходится исправлять на виду у всех.

Дверь библиотеки открылась без стука. Вошёл Валентин Карлович Штерн, технический советник северных обществ. Высокий, седой у висков, с безупречно завязанным галстуком. Он не принадлежал семье, но присутствовал на совещаниях достаточно лет, чтобы слуги перестали спрашивать разрешение.

— Прошу простить, ваше сиятельство, — сказал он. — Внизу сообщили, что дело срочное.

— Теперь уже срочное. Вы знали о проекте Левицкого?

Штерн посмотрел на Арсения. Пауза была короткой, но достаточной.

— Знал об изысканиях. Не о скрытой перевозке.

— Лжёте лучше племянника. Это пока единственное преимущество.

Советник не обиделся.

— Тогда позволю себе говорить прямо. Если объект работает без надзора, он представляет угрозу не только дому. Канцелярия попытается захватить установку и документы. При любой аварии ответственность возложат на Долгоруковых.

— Ваше предложение?

— Устранить объект до их прибытия.

Арсений резко повернулся.

— Там наши исследователи.

— Если они ещё там, задержание хуже. Накопители имеют аварийные перемычки. Достаточно подать обратный импульс по сигнальной линии. Произойдёт разрушение рам и обвал старой выработки. На фоне естественной аномалии причину установить невозможно.

— А поисковая партия? — спросил Всеволод Сергеевич.

— Какая партия?

— Не унижайте меня плохой игрой. Семь человек вышли с базы этим утром. Среди них морской офицер, специалист ИКПЯ и люди Гребнева.

Штерн медленно снял перчатки.

— Если они уже внутри, время ещё важнее. Они станут свидетелями.

— Поэтому их надо убить?

— Поэтому следует выбрать между несколькими жизнями и уничтожением политического веса дома. Черкасский использует дело, чтобы закрыть частные исследования по всей Империи. Потом придёт за архивами школ. Через десять лет у государства останется одна магия — канцелярская.

Арсений смотрел на советника так, словно видел впервые.

— Вы предлагаете похоронить русских моряков под скалой ради наших архивов.

— Я предлагаю не отдавать страну человеку, который двести лет считает себя её совестью.

Всеволод Сергеевич подошёл к камину. Пламя отражалось в стекле портрета его деда, погибшего в одной из дворцовых ночей. Дом пережил три конфискации, семь государей, две гражданские кампании и десятки попыток Канцелярии подчинить семейные школы. Всеволод Сергеевич действительно считал Черкасского опасным. Слишком старым, слишком уверенным, слишком привыкшим считать людей фигурами на доске.

Но на Севере сейчас находились семь живых людей. Возможно, больше.

Политика, которая требовала не видеть их, ничем не отличалась от политики Черкасского в худшие годы.

Князь повернулся.

— Я воюю с Черкасским за государство, а не с Россией.

Штерн ничего не сказал.

— Ладыгин, — продолжил Всеволод Сергеевич, — изолируйте сигнальные линии всех северных обществ. Проверку провести нашими людьми и представителем Морского министерства. Ни одного импульса к Соловкам без моей письменной подписи. Пошлите на базу открытым телеграфом: дом Долгоруковых располагает сведениями о незаконном использовании своей конторы и готов передать книги государственному ревизору. Отдельно сообщите Гребневу, что возможно дистанционное аварийное соединение накопителей.

— Это признание участия, — сказал Арсений.

— Участие уже лежит в трюме под нашим банковским штемпелем. Теперь выбираем, будет ли рядом лежать молчание.

— А Канцелярия?

— Получит копию через час после флота. Пусть Черкасский заметит разницу.

Ладыгин поклонился.

— Что делать с Валентином Карловичем?

Штерн улыбнулся одними губами.

— Полагаю, моё предложение сочтено ошибочным.

— Предложение — да, — сказал Всеволод Сергеевич. — Ваши знания — нет. Вы останетесь в доме до окончания проверки. В комнате для гостей. Без телеграфа и писем.

— Я не арестован.

— Разумеется. Вы мой гость. У дверей будет очень вежливый человек с револьвером.

Князь коснулся каменной панели у камина. Дверь библиотеки закрылась сама; в стенах ожили защитные контуры. Штерн впервые потерял спокойствие. Только на секунду.

Этого хватило.

— Обыскать, — приказал Всеволод Сергеевич.

Ладыгин позвонил. Вошли двое слуг, которые служили дому не только за столом. У Штерна нашли часы, бумажник, перочинный нож и маленькую табакерку. Табакерка не открылась обычным способом. На внутреннем ребре шла японская вязь, почти стёртая напильником.

Арсений побледнел.

— Я не видел её прежде.

— Сегодня вы слишком часто этого не видели, — сказал глава дома.

Штерн смотрел на него уже без улыбки.

— Вы делаете вывод из чужой вещи.

— Нет. Я делаю вывод из того, как вы на неё посмотрели.

Советника увели.

До рассвета в доме Долгоруковых не погасло ни одно окно. Конторские книги везли под охраной, телеграфисты передавали сообщения открытым кодом, семейные поверенные будили чиновников Министерства финансов. Всеволод Сергеевич лично подписал бумагу, которая могла стоить его дому нескольких северных концессий и политического влияния.