Страница 69 из 98
Время тянулось медленно, как глина, которую месишь руками, и каждый момент был тяжёлым, как камень. Романов считал удары сердца — один, два, три, — и гул дрона был таким же ровным, как его пульс, который бился в висках, в груди, в кончиках пальцев. Чувствовал, как пот стекает по спине, смешиваясь с грязью, как термопончо прижимает его тепло к земле, как холод проступает сквозь ткань формы, заставляя мышцы напрягаться, и он не двигался, не позволял себе даже моргнуть, потому что знал — любое движение может стать фатальным.
Гул дрона стал громче, когда он пролетал прямо над ними, и его жужжание было похоже на бензопилу, которой режут кость, и этот звук резал уши, как лезвие, оставляя за собой вибрацию, которая оседала в костях, как дрожь. Романов смотрел на брезент, который колыхался от ветра, создаваемого пропеллерами, и в этом колыхании было что-то живое, как дыхание зверя, который ищет добычу и не знает, что она уже спряталась.
Круг. Второй. Третий. Дрон кружил над их позицией, как коршун, который выжидает, и каждый его круг казался вечностью. Романов считал — пять, десять, двадцать, — и числа теряли смысл, когда гул становился то громче, то тише, в зависимости от того, где находился дрон. Запах озона, который исходил от пропеллеров, проникал сквозь брезент, смешиваясь с запахом глины и пота, и этот коктейль был густым, почти удушающим, как кислота, которая оседает в лёгких, не давая вздохнуть полной грудью.
Потом — гул начал удаляться. Сначала медленно, потом быстрее, и он становился тише, как будто дрон уходил, но оставлял после себя тишину, которая была тяжелее, чем жужжание, потому что в ней чувствовалось ожидание. Романов ждал, считая до ста, потом до двухсот, пока не убедился, что гул исчез полностью, и только тишина осталась, которая была плотной, как глина, и в ней слышно было только его дыхание и дыхание его людей.
Откинул термопончо, и ткань зашелестела, как бумага, когда он сел, чувствуя, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, как пот стекает по лицу, смешиваясь с грязью. Его голос был ровным, как сталь, которая прошла через огонь и не сломалась:
— Всё. Он ушёл.
Кеды сел рядом, и его лицо было бледным, с испариной на лбу, и его голос был тихим, с ноткой ужаса, который он не мог скрыть:
— Степаныч, а если он нас всё-таки увидит?
Романов повернулся к нему, и его взгляд был холодным, как сталь, но в нём появилась новая нота — уверенность, которая приходит с опытом, когда ты знаешь, что делать в любой ситуации:
— Тогда через пять минут по нам прилетят. Но мы не дадим им шанса. Мы — земля.
Очки убрал бинокль, и его голос был тихим, но уверенным:
— Орлан-10. Он висел на высоте. Смотрел вниз. Но он нас не видел. Мы — не светились.
Романов кивнул, и его взгляд был устремлён на брезент, который закрывал вход, и в его голове всё ещё звучал гул дрона, который эхом отдавался в ушах, как воспоминание о том, что небо не пустое, что оно жужжит и смотрит, и что оно не уйдёт, пока они не уйдут из этого мира.
— Он нас не видел, — сказал Романов, и голос его был ровным, как дыхание, как сталь, которая не гнётся. — Но он искал. Они знают, что мы здесь. Вопрос времени.
Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только, как капли воды падают с брезента, как дыхание пяти человек, как где-то далеко гудит артиллерия, которая была настолько далёкой, что казалась частью фона, как шум крови в собственных ушах. Романов сидел в темноте, чувствуя, как глина давит на спину, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в колене затихает, уступая место усталости. Смотрел на своих людей — на Кеды, который сжимал автомат, на Буха, который записывал в блокнот, на Деда, который кашлял в темноте, на Очков, который смотрел на вход, — и знал, что они выжили. Сегодня.
— Отдыхаем, — сказал Романов, и голос его был ровным, как дыхание. — Через час — смена постов. Мы — земля. Мы — невидимы.
Тишина снова стала плотной, и в ней слышно было только дыхание, которое становилось ровнее, и капли воды, которые падали с брезента, и тишина, которая была их единственным врагом, и их единственным союзником.
Глава 49. СЕТЬ
Пальцы Романова сжимали край кевларовой сети, и ткань была грубой, с мелкими ворсинками, которые цеплялись за кожу, как сухая трава, и вплетённая в неё медная нить поблёскивала в сером свете, как тонкая паутина, которая отражала даже тусклые лучи, пробивавшиеся сквозь облака. Сеть лежала на глине, и её край был неровным, с узлами, которые были завязаны вручную, и от неё пахло резиной и металлом, смешанным с запахом сырой земли, которая прилипала к кевлару, оставляя на нём тёмные пятна. Ветер колыхал её, когда Романов поднимал её над головой, и ткань шелестела, как сухие листья, и медная нить позвякивала, как тонкая струна, которая вибрирует от малейшего движения.
— Растянуть сеть над блиндажом и траншеями, — сказал Романов, и голос его был командным, как приказ, который не обсуждается, и он шагнул к первому колу, вбитому в глину, чувствуя, как глина прилипает к подошвам, как холод проступает сквозь ткань берцев, как боль в левом колене отдаётся глухой волной, когда он натягивал край сети, закрепляя его на колу с помощью проволоки, которая была холодной и жёсткой, как сталь. — Кевлар с медной нитью. Если дрон врежется — сеть его задержит, взрыв будет выше. Нас не заденет.
Руки Кеды схватили другой край сети, и его пальцы, тонкие, с длинными ногтями, сжали ткань, и он потянул её в сторону, натягивая, чувствуя, как кевлар сопротивляется, как медная нить натягивается, как сеть начинает принимать форму, которая должна была укрыть их от неба. Пот стекал по его лицу, смешиваясь с грязью, и его дыхание было частым, но ровным, как у человека, который учился быть тенью, и он закрепил свой край на втором колу, затягивая проволоку с усилием, пока она не заскрипела, как старый механизм.
Дед подошёл с третьим углом, опираясь на палку, и его кашель разорвал тишину, когда он наклонился, закрепляя сеть на колу, который был вбит в глину у входа в блиндаж. Его пальцы, кривые, с распухшими суставами, двигались медленно, но уверенно, как у человека, который делал это сотни раз, и он затянул проволоку, чувствуя, как сеть натягивается, как она начинает нависать над ними, как паутина, которая ждёт свою добычу.
— Если дрон врежется — сеть его задержит, — повторил Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся, когда он отошёл назад, проверяя натяжение. — Медная нить замкнёт контакт, и взрыв произойдёт выше. Нас не заденет.