Зона отчуждения

— Всё, — сказал он, и голос его был глухим, приглушённым глиной. — Пронесло. Встаём.

Поднялся, и его тело ныло от напряжения, как после долгой работы, как после бега, который длился целую вечность. Глина прилипла к его лицу, к его рукам, к его форме, и он чувствовал, как она сохнет, как трескается на коже, оставляя белые полосы на серой поверхности. Смотрел на своих людей — они поднимались, один за другим, и их лица были бледными, с испариной на лбу, с глазами, которые ещё не отошли от страха.

Кеды встал последним, и его пальцы дрожали, когда он поправлял автомат.

— Степаныч, — сказал он, и голос его был тихим, с ноткой облегчения, которая смешивалась с усталостью. — Он ушёл.

Романов кивнул, и в его взгляде мелькнула тень усталости, которую он не мог скрыть.

— Ушёл, — сказал он. — Но вернётся. Они всегда возвращаются.

Дед вышел из блиндажа, опираясь на палку, и его кашель разорвал тишину — сухой, с хрипом, который отразился от глиняных стен, затих, как эхо. Остановился рядом с Романовым, и его выцветшие глаза смотрели в серое небо, которое уже снова было пустым, как будто дрон был просто сном, который пришёл и ушёл.

— В Чечне таких не было, — сказал Дед, и голос его был хриплым, с придыханием, как у человека, который говорит с прошлым. — Только вертушки. А здесь — как осы. Жужжат, кружат, ждут, когда ошибёшься.

Романов смотрел на небо, и в его взгляде была та же холодная уверенность, что и всегда, но в ней появилась новая нотка — осознание того, что они только что были на волосок от смерти, и что это будет повторяться снова и снова, каждый день, каждый час, каждое мгновение, пока они не уйдут отсюда или пока небо не перестанет жужжать.

— Очки, — сказал он, и голос его был ровным, как сталь. — Продолжай наблюдение. Если увидишь что-то — докладывай.

Очки кивнул, и его пальцы снова подняли бинокль к глазам. Лёг на бруствер, и его тело было неподвижным, как часть земли, как серое пятно на сером фоне, которое уже не было просто человеком, а стало частью этого мира.

Тишина снова стала плотной, как глина, и в ней слышно было только дыхание и редкий кашель Деда, который тихо ушёл в блиндаж. Романов стоял у входа, чувствуя, как боль в левом колене отдаётся привычной волной, как пот стекает по спине, смешиваясь с грязью. Смотрел на серое небо, на облака, которые плыли на юг, и знал, что это — только начало.

Они выжили. Сегодня.

Глава 32. «АМРИ!»

Серое утро стояло над СНТ, как бетонная плита, которая давила на землю, не давая ей дышать. Ветер стих, и тишина стала плотной, вязкой, как старая глина, и в этой тишине слышно было только, как капли воды падают с обгоревших веток, как где-то далеко гудит артиллерия, превращая тишину в зыбкую субстанцию, которая могла лопнуть в любой момент. Запах сырой земли и гари смешивался с запахом пота и оружейной смазки, и этот коктейль уже стал привычным, как дыхание, как часть их нового мира, в котором не было места для ошибок.

Романов стоял в центре сектора, на открытом пространстве между блиндажом и разрушенным забором, чувствуя, как глина прилипает к подошвам, как холод проступает сквозь ткань берцев, как боль в левом колене отдаётся глухой волной, которая пульсирует в такт с сердцебиением. Смотрел на своих людей — они стояли перед ним, сжимая автоматы, и в их глазах читалось напряжение, смешанное с готовностью, которая ещё не окрепла, но уже начала пускать корни. Кеды — бледный, с испариной на лбу, с пальцами, которые дрожали, когда он поправлял ремень автомата. Бух — с блокнотом в руках, с пальцами, которые уже сжимали ручку, готовую записать инструкцию. Дед — опираясь на палку, с кашлем, который он подавлял, прижимая ладонь ко рту. Очки — с биноклем на груди, с глазами, которые уже сканировали пространство, как радар.

— Внимание, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся. — Когда я кричу «Замри!» — вы падаете на землю и не двигаетесь. Не дышите. Не кашляете. Не шевелите пальцами. Вы — часть глины.

Рука его указала на серое небо, на облака, которые плыли на юг, на пустоту, которая была обманчивой, как мёртвая вода.

— Если дрон вас увидит — он даст координаты артиллерии, — продолжил он, и голос его стал твёрже. — Через три минуты по вам прилетит. Три минуты — это всё, что у вас есть, чтобы стать невидимым. Три секунды — чтобы упасть. Остальное время — лежать, не дышать, ждать.

Кеды сглотнул, и кадык его дёрнулся, как будто он глотал камень. Лицо его было бледным, с испариной на лбу, которая смешивалась с грязью, оставляя на коже тёмные разводы.

— Степаныч, — сказал он, и голос его был тихим, с ноткой страха, который он пытался скрыть. — А если я не успею?

Романов повернулся к нему, и в его взгляде была та же холодная уверенность, что и всегда. Подошёл ближе, и его шаги были тяжёлыми, глина чавкала под его ногами, оставляя глубокие следы.

— Успеешь, — сказал он, и голос его был ровным, но в нём чувствовалась сталь. — Ты будешь падать быстрее, чем думать. Твоё тело будет делать это само. Я научу тебя.

Шагнул назад, в центр пространства, и его голос стал командным, как приказ:

— Первая тренировка. Я кричу «Замри!» — вы падаете. Быстро. Без раздумий. Начинаем.

Вдохнул — и его голос разорвал тишину, как выстрел:

— ЗАМРИ!

Кеды рухнул на землю, как подкошенный, и глина чавкнула под его весом, разбрызгивая грязь в стороны. Прижался лицом к земле, и его дыхание было частым, прерывистым, как у загнанного зверя, и пар вырывался изо рта, как дым. Бух замер на месте, как статуя, и его блокнот выпал из рук, упал в грязь, оставляя на странице тёмный след. Дед опускался медленно, опираясь на палку, и его движения были осторожными, как у человека, который знает цену каждому движению. Очки рухнул на землю, и его бинокль, который он держал в руках, ударился о глину, издав глухой звук, как удар камня о камень.

Романов обвёл их взглядом. Кеды — на животе, но его ноги были согнуты в коленях, и он дышал слишком громко. Бух — на боку, и его глаза были широко открыты, как у человека, который забыл моргнуть. Дед — на спине, опираясь на палку, и его кашель уже начинал прорываться, как предвестник беды. Очки — на животе, и его голова была повёрнута в сторону, и он смотрел на небо, как будто ждал, что дрон появится в любую секунду.

— Встать, — сказал Романов, и голос его был ровным, но в нём чувствовалось разочарование. — Медленно. Ошибки.

Кеды поднялся, отряхивая грязь с лица, с рук, с формы. Пальцы его дрожали, когда он поправлял автомат.