Страница 43 из 98
Романов стоял у входа, чувствуя, как боль в мышцах пульсирует, как руки дрожат от усталости, как пот стекает по спине, смешиваясь с грязью. Смотрел на блиндаж, который они построили, на его стены, на ниши, на брезент сверху, и в груди поднималось что-то — не гордость, а холодное удовлетворение, которое приходит, когда ты делаешь то, что должен.
— Мы — под землёй, — сказал он, и голос его был ровным, но в нём чувствовалась уверенность. — Нас не видно.
Кеды стоял рядом, его лицо было вымазано грязью, но в его глазах был свет, который не гас.
— Мы сделали это, Степаныч, — сказал он, и голос его был прерывистым от усталости, но с ноткой гордости.
Романов кивнул, и в его взгляде мелькнула тень уважения.
— Мы сделали, — сказал он. — Теперь — отдых. Завтра — укрепим периметр. Сегодня — мы в безопасности.
Смотрел на серое небо, которое начало темнеть, и знал, что завтра будет новый день — с новыми задачами, с новой грязью, с новой надеждой. Но сегодня они выжили.
Пальцы сжали лопату, и он опустил её на землю, чувствуя, как усталость отпускает мышцы, как боль в колене затихает. Смотрел на своих людей, которые уже начали рассредоточиваться по нишам, и знал, что они готовы.
Глава 29. НИШИ
Спуск в блиндаж занимал три ступени — неровных, вырубленных в глине, которые уходили вниз под углом, оставляя на подошвах липкие следы серой, влажной земли, смешанной с пеплом и мелким щебнем. Входное отверстие было узким, едва пропускающим одного человека, и свет, пробивавшийся сверху, падал на стены жёлтыми полосами, которые дрожали от ветра, колыхавшего брезент наверху. Запах сырой земли ударил в нос сразу — густой, плотный, как кисель, смешанный с запахом оружейной смазки, которая въелась в доски, и кислого пота, который уже начинал заполнять пространство, как невидимый газ, оседающий на коже и одежде. Воздух был влажным, тяжёлым, и каждый вдох давался с усилием, как будто лёгкие наполнялись не воздухом, а глиной, которая оседала в груди холодным грузом.
Романов спустился последним, оставляя за спиной серый свет, который с каждой секундой становился тусклее, пока не превратился в серую, мутную пелену, которая едва проникала сквозь щели в брезенте. Ноги его коснулись дна — досок, которые были уложены на землю, и они прогнулись под его весом, скрипнув, как старые половицы. Рука нащупала стену — глина была холодной, влажной, с вкраплениями мелких камней, которые царапали кожу, оставляя на ней белые следы. Запах смазки усилился — это было масло, которым они пропитали доски, чтобы они не гнили, и его резкий, химический запах смешивался с запахом земли, создавая коктейль, который был одновременно отвратительным и успокаивающим, как запах старого дома, который уже не твой.
Осмотрел пространство. Блиндаж был небольшим, но достаточным для пятерых — метров семь в длину, три в ширину, с высотой, позволяющей сидеть выпрямившись, но не стоять. Стены были укреплены досками — старыми, с облупившейся краской, которые пахли сырой древесиной и ржавчиной, и они держали глину, не давая ей обвалиться. Пол был покрыт досками, которые лежали внахлёст, и между ними виднелись щели, из которых сочилась вода, мутная, холодная, которая собиралась в маленькие лужицы у стен. Потолок — брезент, натянутый на жерди, которые были вбиты в глину, и сверху он был засыпан землёй, которая приглушала звуки, делая пространство глухим, как бункер.
Ниши — четыре углубления в стенах, каждое в метр глубиной и полтора шириной, с наклоном, который уводил воду в стороны, не позволяя ей затекать внутрь. Высота ниш была рассчитана так, чтобы можно было сидеть, опираясь спиной на стену, или лежать на боку, поджав колени к груди. На дне каждой ниши — доски, которые были подняты над землёй на несколько сантиметров, и сверху — брезент, грубый, с въевшимся запахом земли, который пах так же, как и всё вокруг. В каждой нише лежал кусок термопончо — серебристая ткань, которая отражала свет, когда на неё падал луч, и которая была их единственной защитой от тепловизоров.
Пальцы провели по краю ниши — доски были шершавыми, с занозами, которые впивались в кожу, и глина за ними была влажной, но не мокрой, и Романов почувствовал, что они сделали правильно. Наклон был достаточным, чтобы вода не застаивалась, и если дождь пойдёт, она уйдёт в стороны, не заливая спальные места.
— Нормально, — сказал он, и голос его был глухим, приглушённым земляными стенами, которые поглощали звук, как вата. — Можно жить.
Кеды уже забился в свою нишу — крайнюю слева, которая была чуть уже остальных, потому что он копал её сам, и руки его дрожали от усталости. Сидел на досках, поджав колени к груди, и его лицо было бледным в полумраке, с тёмными кругами под глазами, которые выдавали бессонные ночи и страх, который он пытался скрыть. Пальцы его сжимали колени, и костяшки побелели от напряжения, когда он смотрел на Романова из полутьмы.
— Страшно, Степаныч, — сказал Кеды, и голос его был тихим, с ноткой отчаяния, которая прорывалась сквозь попытку сохранить спокойствие.
Романов подошёл к его нише, остановился на расстоянии вытянутой руки, чувствуя, как воздух становится плотнее, как запах пота Кеды смешивается с запахом глины и смазки, создавая новый, липкий коктейль. Смотрел на его лицо, на его дрожащие пальцы, и в груди поднималось что-то — не жалость, а холодное понимание, которое приходило с опытом.
— Страшно — это хорошо, — сказал он, и голос его был ровным, но в нём чувствовалась та же сталь, что и всегда. — Страх заставляет быть осторожным. Ты не умрёшь от страха — ты умрёшь от глупости. Если ты боишься — ты думаешь дважды. Если ты думаешь дважды — ты выживаешь.
Кеды моргнул, и в его глазах мелькнула тень понимания. Пальцы его немного ослабили хватку, и он выдохнул — медленно, с усилием, как будто выдыхал часть своего страха.
Бух уже сидел в своей нише — второй справа, которая была самой аккуратной, с идеально ровными краями и досками, которые лежали строго параллельно. Держал блокнот на коленях, и его пальцы, с обгрызенными ногтями, сжимали ручку, которая оставляла на бумаге ровные линии. Свет от фонарика, который он зажёг, падал на его лицо, делая его старше, с глубокими тенями под глазами, но в его взгляде была сосредоточенность, которая не пропадала даже здесь.