Страница 33 из 98
Группа собралась вокруг него, и двадцать пар глаз смотрели на его руки. Начал растирать ладони — быстро, с усилием, пока они не стали тёплыми, пока кровь не прилила к коже. Потом — приседания, десять раз, пока ноги не начали гореть. Показал, как прижиматься друг к другу, как передавать тепло через тело.
— Запомните, — сказал он, и голос его стал твёрже. — Холод — это не враг. Холод — это ваш друг. Он не даёт вам светиться. Он не даёт вас убить. Холод — это жизнь. Тёплый — это труп.
Кеды повторил движения, и его пальцы перестали дрожать. Бух записывал в блокнот, и его рука двигалась ровно, как по линейке. Дед сидел на бревне, и в его взгляде была холодная уверенность, как у человека, который уже знал это.
Инструктор подошёл к костру, засыпал его глиной, и пар поднялся над остывающими углями. Запах гари стал слабее, смешиваясь с запахом глины и травы.
— Всё, — сказал он. — Сегодня вы запомнили главное. Огонь — это смерть. Холод — это жизнь. Завтра будет новый день. И вы будете есть холодным. Вы привыкнете.
Группа зашевелилась, и берцы заскрипели по глине, когда они двинулись к казарме. Романов шёл последним, и его пальцы сжимали край вещмешка, чувствуя, как внутри лежит ИРП, который он не сможет согреть. Знал, что завтра он будет есть холодную тушёнку и холодные сухари, и что его тело привыкнет к этому. Потому что холод — это жизнь.
Смотрел на серое небо, на облака, которые плыли на юг, и знал, что оно скоро станет другим. Но сегодня он научился не бояться холода.
Глава 22. ИРП
Серый вечер опускался на полигон влажной, тяжёлой мглой, смешивая запахи остывающей глины и прелой травы с запахом брезента и собственного пота. Палатка, натянутая между деревянными стойками, колыхалась от порывов ветра, пропуская сквозь щели холодный воздух, который оседал на коже липким инеем. Внутри было сумрачно — только один светильник, подвешенный к центральной стойке, разгонял тьму, оставляя на лицах жёлтые пятна света, и в этом свете пыль танцевала медленно, как снег в безветренную погоду. Запах сырой ткани смешивался с запахом земли и металла, и этот коктейль уже стал привычным, как собственное дыхание.
Романов сидел на земле, чувствуя, как глина прилипает к ткани формы, как холод проступает сквозь неё, заставляя мышцы напрягаться. Левая нога была вытянута, и боль в колене пульсировала ровно, как второй пульс, отдаваясь в икре тупой волной. Пальцы сжимали коричневый пакет, который лежал на коленях — плотный, с шершавой поверхностью, пахнущий пластиком и типографской краской. ИРП — индивидуальный рацион питания — был тяжёлым, и его вес (3 килограмма) давил на бёдра, как кирпич, напоминая о том, что это — единственная еда на сегодня, единственная энергия, которая поддержит тело в грязи и холоде.
Нож вошёл в пластик с сухим треском, и воздух хлынул наружу — смесь консервов, сухарей и химического аромата, который исходил от пакетов. Пальцы нащупали содержимое: банка тушёнки, пакет с гречкой, сухари в герметичной упаковке, чай, сахар, соль, несколько таблеток для обеззараживания воды. Всё было холодным — металл банки обжигал пальцы ледяным прикосновением, сухари были сухими, как пыль, и гречка была сырой, требующей варки, которую нельзя было провести под открытым небом.
Открыл банку тушёнки. Металлическая крышка соскочила с резким хлопком, и запах ударил в нос — жирный, мясной, но с примесью консервантов, которые делали его химическим, почти искусственным. Пальцы коснулись содержимого — жир был застывшим, белым, как воск, и он скользил по пальцам, оставляя на них маслянистый след, который въедался в кожу и не оттирался даже сухой травой. Ложка — алюминиевая, с ободранным краем, — вошла в банку с лёгким хрустом, и Романов зачерпнул комок холодного жира, поднёс ко рту. Жир налип на нёбо, как холодный воск, оставляя металлический привкус, который смешивался с вкусом мяса, но был слишком солёным, слишком жирным — и этот вкус въедался в язык, не исчезал даже после сглатывания.
Прожевал. Жир опустился в желудок, оставляя после себя ощущение тяжести, как от камня, и в груди разлилось холодное тепло — не согревающее, а лишь напоминающее о том, что организм получает энергию, но не удовольствие. Пальцы снова зачерпнули тушёнку, и движения стали механическими, как у автомата, который не чувствует вкуса.
Кеды сидел рядом, сжимая свой пакет, и его пальцы дрожали, когда он пытался открыть банку. Лицо его было бледным, с испариной на лбу, и он смотрел на еду с таким видом, как будто перед ним была отрава, а не ужин. Губы его были сжаты, и кадык ходил вверх-вниз, когда он глотал слюну, пытаясь побороть отвращение. Пахло от него потом и страхом, и этот запах смешивался с запахом тушёнки, создавая густой, удушливый коктейль.
— Как это есть? — спросил Кеды, и голос его был тихим, с ноткой отчаяния, которая прорывалась сквозь попытку сохранить спокойствие.
Романов поднял голову, и в его взгляде была та же холодная уверенность, что и всегда. Смотрел на Кеды, на его дрожащие пальцы, на его бледное лицо, и вспоминал себя двадцать лет назад — такого же молодого, с таким же отвращением к холодной, жирной еде, с такой же тоской по горячему супу и свежему хлебу. Тогда он тоже не мог проглотить этот жир, не морщась. Теперь он ел, не чувствуя ничего.
— Просто, — сказал Романов, и голос его был ровным, без эмоций. — Закрываешь глаза и жуёшь. Не думаешь о вкусе. Думаешь о том, что это — энергия. Твоя жизнь — в этом пакете. Каждый кусок — на счету.
Кеды моргнул, и в его глазах мелькнула тень понимания. Пальцы его сжали ложку, и он зачерпнул холодную гречку, которая была сырой, с комками, которые хрустели на зубах. Поднёс ко рту, и его лицо исказилось, когда он прожевал — вкус был отвратительным, смесь сырой крупы и жира, который налипал на нёбо, как клей, и оставлял во рту металлический привкус. Сглотнул с усилием, и кадык его дёрнулся, как будто он глотал камень.
— Не могу, — сказал Кеды, и голос его дрогнул. — Это невозможно. Как это можно есть?
Романов смотрел на него, и в его взгляде не было жалости — только факт, как запись в отчёте. Знал, что этот момент наступает у всех, и что его нужно пережить, как переживают боль.
— Сможешь, — сказал он, и голос его стал твёрже. — Или умрёшь с голоду. Выбор простой. Ты ешь то, что есть, и ты жив. Ты не ешь — ты умираешь. Холодная еда — не враг. Она — топливо. Как бензин для машины. Ты не думаешь о вкусе бензина. Ты думаешь о том, что он двигает машину.