Страница 26 из 98
Романов взял свой АК-12. Металл был холодным, с заводской смазкой, которая скользила под пальцами, как масло. Пальцы нащупали защёлку, нажали, и крышка ствольной коробки открылась с привычным щелчком. Дальше — автоматически, как двадцать лет назад. Затвор, ствольная коробка, газовая трубка, возвратный механизм. Всё легло на стол в идеальном порядке, как на схеме. Глаза были закрыты — он делал это вслепую, как делал тысячи раз на Кавказе, в грязи, в холоде, в темноте. Пальцы помнили каждый выступ, каждую защёлку, каждый изгиб металла.
Инструктор стоял рядом. Романов не слышал его шагов — только запах табака и старой кожи, который стал сильнее. Открыл глаза. Инструктор смотрел на него, и в его взгляде мелькнула тень уважения.
— Ты служил? — спросил он. Голос был тише, чем раньше, почти конфиденциальным.
— Служил, — сказал Романов. — На Кавказе. В 2003-м.
Инструктор кивнул, и шрам на его щеке дрогнул, когда он слегка улыбнулся.
— Тогда ты знаешь, — сказал он. — Учи остальных. У меня нет времени на каждого. Ты — бывший жандарм, я вижу. Учи их чистить автомат за три минуты. Это спасёт их жизни.
Романов кивнул. Пальцы его сжали ствольную коробку, и металл был тёплым от рук. Встал, отошёл от стола. Группа замерла, когда он подошёл к центру, и двадцать пар глаз уставились на него.
— Садитесь в круг, — сказал Романов. Голос его был ровным, командным, как у инструктора. — Те, кто не служил — ближе. Остальные — смотрите и поправляйте.
Кеды, Бух, Очки и ещё несколько человек подвинулись ближе, садясь на глину. Глина была влажной, холодной, и она прилипала к ткани формы, оставляя тёмные пятна. Романов сел напротив, положил автомат на колени.
— Смотрите, — сказал он. — Затвор, ствольная коробка, газовая трубка, возвратный механизм. Ветошь, масло, шомпол. Три минуты — и автомат как новый.
Пальцы его начали двигаться, медленно, как в замедленной съёмке. Сначала — нажатие на защёлку, щелчок крышки. Затем — извлечение затвора, его чистка ветошью, смазка маслом. Ствол — шомполом, туда-обратно, пока ветошь не станет чистой. Газовая трубка — отдельно, ёршиком, чтобы удалить нагар. Сборка — в обратном порядке, и каждый щелчок был чётким, как выстрел.
— Запомнили? — спросил Романов, поднимая глаза.
Кеды кивнул, его пальцы уже сжимали собственный автомат, повторяя движения. Бух смотрел внимательно, и его глаза за стеклами очков были прищурены, как у человека, который запоминает схему. Очки сидел с биноклем на коленях, но его взгляд был прикован к рукам Романова.
— Ещё раз, Степаныч, — сказал Кеды, и в голосе его появилась решимость. — Я не запомнил последовательность.
Романов повторил. Снова — медленно, с объяснениями. Пальцы его двигались с той же точностью, и металл звякал о стол, когда части ложились на место. Запах масла стал сильнее, смешиваясь с запахом пота и глины. Время тянулось медленно, как патока.
— Теперь ты, — сказал Романов, указывая на Кеды.
Кеды взял автомат. Пальцы его дрожали, когда он нажал на защёлку, и крышка открылась с щелчком. Затвор вышел не сразу — он застрял, и Кеды потянул его с усилием, и металл скрипнул. Но он продолжил, повторяя движения, которые видел. Ствол, газовая трубка, возвратный механизм. Чистка, смазка, сборка. Всё заняло пять минут, но автомат был собран.
— Хорошо, — сказал Романов. — Ещё раз. Быстрее.
Кеды снова разобрал автомат. Теперь его пальцы двигались увереннее, без дрожи. Четыре минуты. Потом — три с половиной. Романов кивал, и в его взгляде появлялась тень одобрения.
Бух подошёл к столу, его пальцы сжимали блокнот, и он записывал последовательность цифрами. Потом отложил блокнот, взял автомат. Движения были точными, как у бухгалтера, который раскладывает документы по папкам. Три минуты ровно — и автомат был чист и собран.
— Отлично, — сказал Романов. — Ты понял принцип.
Бух кивнул, и в его глазах мелькнула удовлетворённость.
Дед сидел на бревне, опираясь на палку, и смотрел на молодых. Кашель разорвал тишину, сухой, с хрипом, но он улыбнулся, когда Кеды закончил сборку.
— Бывало, — сказал Дед, и голос его был хриплым, с придыханием. — В моё время мы чистили автоматы после каждого боя. Даже если стреляли только раз. Грязь — она везде. Она проникает в механизм, как страх в душу. Если не чистишь — клинит. Если клинит — ты труп.
Романов поднялся, отряхивая глину с коленей. Подошёл к инструктору, который стоял в стороне, наблюдая. Запах табака и старой кожи стал сильнее.
— Готовы, — сказал Романов. — Все, кто не служил, теперь умеют чистить автомат за три минуты.
Инструктор кивнул, и в его взгляде мелькнула тень одобрения.
— Хорошо, — сказал он. — Теперь — стрельба. Но сначала — ещё раз. Пусть повторят. Пока не научатся делать это вслепую, как ты. Потому что ночью, в окопе, под обстрелом, света не будет. Ты будешь чистить автомат на ощупь. И если не умеешь — умрёшь.
Романов вернулся к группе. Снова сел в круг, и двадцать пар глаз смотрели на него. Пальцы сжали автомат, и металл был тёплым от его рук.
— Ещё раз, — сказал он. — Затвор, ствольная коробка, газовая трубка. Ветошь, масло, шомпол. Три минуты. Запомнили? — Голос его стал тише, но твёрже. — Это — ваша жизнь.
Кеды кивнул, его пальцы уже двигались по металлу, повторяя последовательность. Бух записывал в блокнот, его рука двигалась быстро, ровно. Очки смотрел через бинокль, но его взгляд был прикован к столу.
— Запомнили, Степаныч, — сказал Кеды, и в голосе его появилась уверенность.
Романов встал, отошёл к столу, где лежали автоматы. Взял свой, разобрал вслепую, как двадцать лет назад. Пальцы двигались привычно, и металл звякал под ними. Собрал за минуту, не глядя.
— Завтра — стрельба, — сказал он, оборачиваясь к группе. — Сегодня — чистите. Всю ночь. Пока не научитесь делать это с закрытыми глазами. Потому что ночью, под обстрелом, глаз у вас не будет. Будет только страх и руки. И если руки не помнят — вы не выживете.
Группа зашевелилась. Запах масла усилился, когда двадцать пар рук взялись за автоматы. Лязг металла смешивался с дыханием и редкими комментариями. Кеды разбирал свой автомат снова, его пальцы двигались быстрее, чем в первый раз. Бух записывал последовательность, и его глаза бегали по строчкам. Дед сидел на бревне, опираясь на палку, и его кашель разрывал тишину, но в его взгляде была спокойная уверенность.