Страница 17 из 98
Взял вещмешок — брезентовый, с ремнями, которые впивались в плечи. Закинул его за спину, чувствуя вес, который давил на позвоночник. Сделал шаг к выходу, и берцы скрипнули по бетону. Ещё шаг — и боль в левом колене отозвалась привычной волной.
На пороге остановился. Обернулся к зеркалу, ещё раз посмотрел на своё отражение. Лицо было чужим, но глаза были теми же — серыми, с жёлтыми прожилками. Смотрел в них и понимал, что гражданская жизнь кончилась. Теперь он — функция. Винтик в системе, которую он ненавидел двадцать лет. Но выбора не было.
— Сорок восемь лет, — сказал он вслух. Голос в пустой комнате прозвучал глухо, как эхо в колодце. — Я слишком стар для этого. Но я слишком стар, чтобы умирать в колонии.
Пальцы сжали ремень вещмешка, и ткань натянулась, скрипнула. Романов шагнул за порог, в коридор, который пах хлоркой и сыростью. Лампы гудели, как всегда, и этот гул был привычным, как дыхание.
В коридоре было пусто. Только звук его собственных шагов — берцы стучали по линолеуму, и этот стук был похож на стук метронома. Романов шёл к казарме, и каждый шаг приближал его к новой жизни.
Форма на нём была серой. Такая же серая, как небо над головой. Такая же серая, как земля, на которой он скоро будет лежать. И в этой серости он терял себя, как теряют себя в тумане, когда не видно горизонта.
Остановился у двери казармы. Деревянная, с облупившейся краской, с номером «3», выбитым на металлической табличке. За дверью слышались голоса — тихие, негромкие, как будто люди боялись говорить громко.
Пальцы коснулись ручки. Металл был холодным, с мелкими царапинами, которые оставляли следы на коже. Романов нажал, и дверь открылась, впуская его в новую реальность.
Казарма пахла сырым бетоном, чужими телами и дешёвым табаком. Двухъярусные койки стояли вдоль стен, и на них сидели люди — такие же, как он, в серой форме, с пустыми глазами. Никто не говорил. Только слышно было, как где-то в углу тихо плакал молодой парень.
Романов нашёл свободную койку у окна, положил вещмешок на матрас, сел. Пружины скрипнули под его весом, и этот звук был привычным, как дыхание. Смотрел в окно — за стеклом было серое небо, без точек, без дронов. Только облака, которые плыли на юг, оставляя за собой синие проплешины.
Пальцы сжали край матраса, и ткань натянулась, скрипнула. Романов сидел на койке, в новой форме, и ждал. Ждал, когда начнётся его год.
Небо за окном оставалось пустым. Но знал, что это ненадолго.
Глава 10. КАЗАРМА
Казарма встретила запахом пота и сырой ткани — густым, тягучим, который смешивался с дешёвым табаком, въевшимся в деревянные стены и бетонный пол. Лампы дневного света гудели под потолком, разгоняя серый сумрак, оставляя жёлтые пятна на выцветших обоях, которые пузырились от сырости. Койки стояли вдоль стен — двадцать металлических каркасов, двадцать матрасов, продавленных тысячами тел, с пятнами, которые уже не отстирать. Между ними — узкие проходы, по которым можно пройти только боком, чувствуя, как плечи касаются холодных металлических спинок.
Пальцы Романова сжимали ремень вещмешка, чувствуя, как ткань впивается в плечи, как вес давит на позвонки. Шёл между рядами коек, и каждый шаг отдавался глухим звуком — берцы стучали по бетону, и этот стук был единственным, кроме гула ламп. Взгляд скользил по лицам — они смотрели на него, но ни один не заговорил. Глаза были пустыми, как у людей, которые уже ничего не ждут.
Койка у окна, третья от входа. Металлический каркас был холодным, с облупившейся краской, которая осыпалась при прикосновении. Матрас — тонкий, с въевшимся запахом пота и дешёвого мыла, с продавленной серединой, которая принимала форму тела. Пружины скрипели при каждом движении, и этот звук был похож на стон старого дерева.
Романов сбросил вещмешок на койку. Мешок стукнул о матрас глухим звуком, и пружины отозвались скрипом. Пальцы развязали горловину — ткань была грубой, с затяжками, которые царапали пальцы. Внутри — форма, берцы, мыло в серой бумаге, бритва с тусклым лезвием, две пары носков, портянки. Всё пахло казённым мылом и типографской краской, как будто вещи только что вынули из конвейера.
Сел на койку. Пружины прогнулись под весом, и матрас осел, принимая его тело. Спина коснулась холодной стены, и по позвоночнику пробежала дрожь. Окно было заляпано грязью, и через него пробивался серый свет, разбитый на пятна, которые ложились на пол неровными прямоугольниками.
Рядом, на соседней койке, кто-то зашевелился. Скрип пружин, затем голос — молодой, с хрипотцой, которая появляется от долгого молчания:
— Привет. Ты новенький?
Романов повернул голову. На соседней койке сидел парень лет двадцати восьми, с тревожными глазами и короткой стрижкой, которая открывала тонкую шею. Лицо было бледным, с россыпью веснушек на переносице, и пальцы нервно перебирали край матраса, как будто искали опору. Форма на нём сидела мешковато, как на подростке, который только что вырос из старой одежды.
— Новый, — сказал Романов. Голос его был ровным, без эмоций.
Парень улыбнулся — робко, с долей неуверенности, как человек, который не знает, как к нему отнесутся.
— Кеды, — сказал он, протягивая руку. — Потому что я всегда в кедах ходил. В ТЦ охранял, там форма была с кедами. Так и прилипло.
Рука была тонкой, с длинными пальцами, без мозолей, без въевшейся грязи. Романов сжал её — ладонь была влажной, с мелкой дрожью, которая выдавала напряжение.
— Романов, — сказал он. — Степаныч.
Кеды кивнул, убрал руку, и взгляд его скользнул по рукам Романова — жилистым, в шрамах, с въевшейся грязью под ногтями, которую не отмыть за одну ночь. Пальцы замерли на мгновение, и в глазах мелькнуло любопытство.
— Ты воевал? — спросил Кеды, и голос его стал тише, как будто он боялся услышать ответ.
Романов перевёл взгляд на окно. За стеклом было серое небо, без точек, без дронов. Только облака, которые плыли на юг, оставляя за собой синие проплешины.
— Воевал, — сказал он. — В 2003-м. На Кавказе.
Кеды присвистнул — коротко, с ноткой уважения.
— А я — нет, — сказал он. — Я — охранник в торговом центре. Три года работал, потом подставили. Статья. Дали выбор: колония или контракт. Я выбрал контракт. Думал, что легче будет.
Романов смотрел на Кеды — на его молодое лицо, на тревожные глаза, на пальцы, которые всё ещё сжимали край матраса. Такие же, как все здесь. По статье. По контракту. По выбору, которого не было.
— А ты? — спросил Кеды. — Ты по какой статье?