Страница 221 из 409
– Что касается меня – да, мне это интересно, но интерес то усиливается, то ослабевает. Бывают периоды, когда я более склонен говорить. Сейчас, например, я отношусь к этому неоднозначно. Мне интересно, я знаю много, но трудно выражать это в абстракциях. Гораздо интереснее обсуждать конкретные дела. Я не люблю обобщений. Убийца с Грин-Ривер – не профиль и не программа, а человек. Поэтому я не хочу обобщать, хотя говорить и читать об этом мне нравится. Иногда у меня мотивации больше, иногда меньше. Но я не получаю от этого острых ощущений. И не собираюсь изображать хорошего парня – у меня свои мотивы. В целом мне хотелось бы увидеть ваш опросник.
Здесь Тед имел в виду нашу форму HITS («Система отслеживания и расследования убийств»). И пытался удержать меня на своей стороне, делая комплименты программе. Хотел продолжать переписку об убийствах. В последний раз он спросил о фотографии с места преступления, которую я показал ему в 1984-м. Спросил, есть ли еще что-то, что я мог бы показать. Как будто ему нужен был заряд. Я ответил, что, может быть, в следующий раз.
Сцена была готова. Банди тщательно подготовил своего ученика. Косвенно, обсуждая, что поможет раскрыть Ривермена, он рассказал, что нужно сделать, чтобы он сам заговорил. Мне «нужно было что-то ему дать». Он говорил о своей жизни; он не хотел умирать на электрическом стуле.
Он давал понять: его секрет настолько глубоко укоренился, что любое признание возможно только постепенно – от наименее болезненного к самому постыдному. Он сделал меня своим духовником еще в первый день, скрывая это под видом обсуждений дела Убийцы с Грин-Ривер.
Он учил меня не говорить «я понимаю», пока сам не объяснит, что значит
понимать
его. Все это время я собирал факты, чтобы понять Ривермена, а через него – и Теда. Это был непрерывный процесс, который не прекратился даже после его казни. Тед заставлял меня следовать его советам, сохранять сдержанность и терпение. А мое терпение подвергалось испытанию его двусмысленными намеками и лекциями об Убийце с Грин-Ривер. Возможно, он уже убедил себя, что я буду готов, когда придет время. Возможно, это всегда было частью его стратегии.
Я не знал, что в феврале 1988 года он решил признаться – примерно за год до смерти. Если бы адвокат не отговорил, он начал бы рассказывать все. Я долго не понимал, почему он внезапно перенес дату моего визита тогда. Теперь знаю: он советовался с адвокатами, которые считали признание опасным для апелляций. В 1988 году он решил не говорить.
Этапы апелляций полностью определяли, насколько откровенен он мог быть. В феврале 1988-го казнь снова отсрочили; до следующего этапа оставалось меньше года. Его советники, по-видимому, решили, что признания о новых убийствах ухудшат его положение. В конце наших бесед в 1988 году я сказал, что приеду, когда он будет готов.
К сожалению, Тед ждал слишком долго. Мой следующий визит был назначен за четыре дня до его казни в январе 1989 года. Условия для интервью были ужасными: цирковая атмосфера, журналисты всех возможных СМИ у ворот тюрьмы. Моей задачей стало участие в его «допросе», который оказался совсем не тем, чего я ожидал. Тед снова пытался манипулировать мной и всеми вокруг – теперь в последней, беспорядочной попытке спасти свою жизнь.