Страница 122 из 130
Глава 63
Ожидание свелось к вечности.
Успех бернского сукна и правда не остался незамеченным. Мой дядюшка Фердинанд вскоре прислал в Фавру сына для обучения. Двоюродный брат не пожелал идти в солдаты, а посему явился получить назначение на мою фабрику управляющим. Разумеется, с просительным письмом, в котором дядюшка перечисляет, как много сделал для меня в прошлом.
В виду заслуг дяди Фердинанда, я братца, разумеется, взяла. Но пусть простят меня аристократические корни, только помощником смотрителя.
Фавра становилась государством в государстве. Исчезли императорские гвардейские подразделения и офицерские гарнизоны, им на смену заступили наемники, нанятые Корнуэллом. Как он и просил, на их содержание я не скупилась. Собственное крошечное войско делало меня полноправной хозяйкой этих земель.
Когда к грохоту моих машин привыкли, а производство наладилось, горожане стали воспринимать меня спокойнее. Правда, пришлось начать светскую жизнь, дабы убедить всех, что я не чудовищная ведьма, которая запускает паровые станки с помощью дьявольской искры.
Эмансипация женщин все еще оставалась камнем преткновения. Каких только анонимных эпиграмм не выпускали обо мне в газете, и в итоге измазали дерьмом двери моей фабрики.
Пришлось даже разбираться с мужем, который поколотил жену за ее приверженность к моим идеям.
Какой бы хваткой я не была, но оказалась бессильна против веками устоявшейся модели: женщина зависима от мужчины. Последние ничуть не хотели терять свою власть над женами.
Единственное, что примеряло и располагало общество ко мне — мой муж и беременность от него. Я носила в себе маленького Корнуэлла. Возможного законного наследника всей Фавры, и мне спускали с рук, что я по-женски творю дичь, по их разумению.
К плохому поведению относилось все: поехала одна в санях или верхом, управляя лошадью — дерзость и распутство, спорила с мужчинами — неслыханная наглость, отчитывала их почем зря — провокация! В то, что я сама занималась делами, не верили до последнего. Они полагали, что Маршал или Ксавьер руководят мной, как куклой.
Восстановление Обережья стало для меня интересным проектом. Я понимала, что на это уйдет много времени. Но еще больше — на изменение жизненного уклада пастухов и превращение их во владельцев овчарен и ферм. Радим, который практически жил у меня, впитывал мои идеи, как губка и транслировал в семье.
Но каждый мой день, прожитый в заботах, приближал традиционное общество Фавры к чертовому прогрессу.
Как-то к вечеру, когда меня особенно мучила усталость и я лежала на кровати, а Мариса тихонечко крутилась рядом, периодически жалея «толстую мамочку» и поглаживая по моим взъерошенным волосам, в комнату ворвалась встревоженная Таша с сыном на руках.
— Приехал командующий караулом, — сказала она, покачивая малыша. — Говорит, что в Фавру въехал вооруженный императорский отряд.
К тому моменту до нас, провинциальных жителей, долетали известия о победах и поражениях ниварского императора.
Ожидалось, что война вот-вот закончится. Но на самом деле, военные подвиги Себастиана интересовали меня не так сильно, как сам факт войны, ее окончания и победы. Но гораздо охотнее я желала знать, что с Кристианом и где он.
Я была молода, носила его ребенка и не мыслила себя без мужа. Кристиана Корнуэлла. Я была достаточно амбициозна, чтобы хотеть только лучшее, а он совершенно точно был самым лучшим.
Я прочитала все его письма.
Хотела вскрывать по одному раз в несколько дней, чтобы не переставать ощущать его присутствия рядом, но не удержалась. И теперь я время от времени перечитывала их, спрятавшись от всего мира в собственной спальне.
Мое горе никто не видел, кроме Таши. Иногда она утром будила меня ласково, находя спящую в ворохе этих писем.
— Может быть есть какие-то новости… — оборонила она.
Мне не очень хотелось их знать.
Я начала приходить к этой мысли не сразу. С каждым днем ожидания, внутри меня рационально вопила моя рассудительная, взрослая часть. Какой бы молоденькой я не была сейчас, каждая секунда приближала объективную уверенность в том, что Кристиан уже не вернется.
А я хотела верить в обратное. И никому не дам отнять эту слепую веру, пусть она трижды тянет меня в прошлое.
Живот у меня заметно округлился.
Я теперь походила на сладкую булочку. Несмотря на терзавшую меня тоску, ребенок Кристиана давал мне силы к жизни.
Я велела всем в доме подготовится к визиту гостей. Но к чему мы все оказались не готовы — к появлению самого императора. Он ничем не отличался от своих замызганных грязью, утомленных и обросших, точно медведи, воинов.
Мужчина, который вошел в мой дом был матерым хищником, вкусившим крови. На висках поблескивала седина. Я с ужасом отметила, что у него не было левой кисти. Но спину он по-прежнему держал ровно. В глазах появилось что-то бешеное, слегка безумное. Наверняка, так выглядит человек, которого живьем провернули через мясорубку, прошедший боль, видевший кровь и прочувствовавший «романтику» войны.
Я поклонилась.
По моей спине тотчас побежала холодная дрожь.
— Ив…
Он подошел ко мне ближе, чем того требовал этикет, и, не стесняясь, ласково коснулся лица, приподнял мой подбородок. Пальцем он мазанул по тонкому шрамику на моей скуле.
Этого было достаточно, чтобы я слегка отстранилась. Но как радушная хозяйка не позволила себе проявить непочтение к столь высоким гостям.
— Рада вас видеть в Фавре, ваше величество.
— Слонялся без дела и решил заехать, — иронично ответил он. — Невозможно обойти вниманием самый процветающий округ Нивара. И самую восхитительную женщину.
Этот комплимент заставил меня нахмурится, но я с почтением склонила голову.
Гостей требовалось накормить и дать им возможность помыться и отдохнуть.
— Найди им женщин, — спокойно сказал император. — Мы останемся на одну ночь. Хорошенькие работницы и замужние, могут заработать.
Я скептически выгнула бровь, опешив от такой постановки вопроса.
— Ваше величество, я уважаю вас и чту ваши приказы. Но здесь не бордель.
— А разве твои работницы не шлюхи? Об этом везде говорят.
— Большинство женщин, которые зарабатывали телом, делали это вынужденно и больше к этому не вернутся.
Он улыбнулся, как человек, имеющий совершенно противоположную точку зрения. Но все его люди, нашедшие приют в моем доме, спали этой ночью, как монахи.