Жертва Весны

Я зашла Антону за спину. Положила ему руку на грудь. Сердце отчаянно стукнуло мне в ладонь, и слезы полились снова. Я смотрела на затылок с начавшими редеть волосами, на ухо, которым он плохо слышал, на сгорбленные плечи, и медлила, вслушиваясь в тонкий голос за стеной. Сила во мне, спокойная и мощная, не рвалась, не клокотала, как это обычно бывало перед убийством, а просто ждала. Как будто не хотела забирать Антона. Или давала нам возможность попрощаться.

Я зажмурилась. Это неправильно. Ему нужна помощь, а не заморозка.

Я не хочу…

Но холод уже пролился сквозь пальцы, оторвался от моей ладони и скользнул к сердцу, колотящемуся в неистовом предсмертном крещендо. В то же мгновение Антон вдруг отдернул от себя мою руку. Прижал к щеке, и я почувствовала мокрое на тыльной стороне ладони.

Мгновение я стояла, оглушенная тем, что только что произошло.

Он жив. Жив. Я не успела.

Господи боже…

Я почти рухнула на него, обняв со спины и буквально накрыв собой. Он не поворачивал голову, но я знала, что он плачет. Плечи мелко тряслись.

– Все в порядке, – прошептала я. – Ты жив. Дыши. Просто дыши.

Антон покачал низко опущенной головой. Сердце его бухало так, что отдавало даже мне в грудную клетку.

– Я не могу, – выдохнул он хриплым шепотом.

За стеной продолжал пищать мультяшный голос, Ваня что-то тихо говорил Милане. А я все гладила Антона по голове. Я понятия не имела, что еще могу сделать, знала только, что никогда, ни за что больше этого не повторю.

Он вдруг обернулся и крепко прижал меня к себе. Спрятал лицо у меня в волосах, глубоко и судорожно вздохнул. И я тоже вздохнула – и заплакала, уже не сдерживаясь.

* * *

Все лето я оставалась у него на выходные.

Ночь с субботы на воскресенье была наша – Ваня уезжал к Нине, Милана оставалась с Фросей. Антон обнимал меня со спины, и я вдыхала его запах, смешанный с гелем для душа и чистым хлопковым бельем.

Иногда перед сном мы смотрели старые фильмы. Антон как-то обронил фразу про солдата, который не знает слов любви. «Ты не старый!» – тут же возразила я, но он только усмехнулся. «Это из фильма. Хочешь глянуть как-нибудь?»

Так мы и начали смотреть советские фильмы: черно-белые и цветные, про войну, про Союз, про времена, когда меня еще не было на свете. Любопытно было узнавать через них про детство и юность Антона, представлять его сначала задорным дворовым мальчишкой, потом школьником-раздолбаем – он как-то обмолвился, что маме приходилось заставлять его учиться, затем рядовым солдатом. Я знала, что после армии он пошел в военную академию, но доучиться не успел: забрали в Чечню.

Как-то мы смотрели «Покровские ворота». Там как раз Маргарита Павловна доказывала Хоботову, что он ее недостоин. Антон сидел рядом на кровати, по-турецки скрестив ноги. У меня на коленях тихо посапывал рыжий комочек – Бублик по-прежнему была единственным питомцем, который меня не боялся. Правую руку я положила на плечо Антону – как раз то, что так долго болело, – и принялась рассеянно массировать сквозь ткань футболки. Антон склонил голову, на секунду прижался жесткой щетиной к тыльной стороне моей ладони и продолжил смотреть дальше. Но когда моя рука нырнула под рукав, вздрогнул. Вечно я забываю, что даже летом у меня ледяные руки…

– Прости.

Я скорее почувствовала, чем услышала, как быстро забилось его сердце. Пока Маргарита Павловна распекала Хоботова, Антон повернул ко мне голову, и я увидела, как потемнели его глаза. Рука потянулась к моей щеке, но в последнее мгновение замерла.

– Можно? – тихо спросил он.

Я кивнула. Теплая ладонь невесомо коснулась скулы. Антон внимательно следил за мной, словно ожидал, что я в любой момент отпряну. Большой палец успокаивающе поглаживал кожу.

– А так? – Он приблизился и наклонился к самым моим губам.

– Да.

Очень осторожно, почти целомудренно, он поцеловал меня – язык обвел нижнюю губу, скользнул внутрь, но дальше не продвинулся.

Я не смогла сдержать разочарованный вздох.

– Ты теперь всегда будешь так осторожничать?

– Я буду осторожничать столько, сколько нужно, – бесцветно ответил он и отстранился. – Смотри, сейчас будет мой любимый момент.

Пришлось сделать вид, что я снова слежу за фильмом.

Через месяц ночевок на узкой кровати Антон поставил к себе в комнату диван. На ночь он его раскладывал, а по утрам снова собирал.

В очередную ночь с субботы на воскресенье я лежала, слушая приглушенные крики из соседней комнаты – Ваня смотрел ужастик. Вслед за Ниной он внезапно увлекся онлайн-играми и решил, что должен писать к ним сценарии. А что продается лучше, чем ужастики? «Что угодно», – хотела сказать я, но промолчала, увидев, как загорелись его глаза.

Бублик копошилась у нас в ногах, укладываясь перед сном. Антон выключил ночник, и комната погрузилась в темноту. Я привычно повернулась на бок, ожидая, что сейчас к спине прижмется широкая грудь и крепкие пальцы переплетутся с моими. Но Антон мягко перевернул меня на спину и начал целовать – сначала кончик носа, потом щеки и лоб.

– Эй!.. – я засмеялась, обхватывая его за шею.

– Как же мне нравится твой смех, – шепнул Антон мне в подбородок и начал прокладывать дорожку из быстрых поцелуев вниз по шее. Дойдя до кромки ночной рубашки, он остановился. – Все хорошо?

– Да.

Его ладонь накрыла грудь, потом скользнула к животу и двинулась вниз. Горячие пальцы легли туда, где набухало нетерпение, и легонько погладили сквозь тонкий хлопок.

– Да? – еле слышно спросил он и снова поцеловал меня, дразняще покусывая нижнюю губу.

Я не могла толком соображать. Мысли сосредоточились там, где были его пальцы. Они медленно подтягивали ткань вверх, оголяя сначала колени, потом бедра, потом…

Антон ткнулся носом мне в ложбинку между ключицами.

– Да? – снова выдохнул он.

– Да.

Невероятно медленно его пальцы прошлись по разгоряченной коже, описали круг и наконец проникли внутрь.

В этот момент что-то произошло – тело свело судорогой. Сердце забилось, как у пойманной пташки. Мне вдруг стало страшно и очень горько. Захотелось плакать. Захотелось вырваться, оказаться где угодно, только не здесь, в постели с этим мужчиной. Я дернулась, пытаясь соскользнуть с его пальцев, но Антон уже сам все понял, откатился к изножью дивана и включил ночник.

– Вера, все. Все. Никто тебя не держит, – глухо сказал он.

Сердце стучало у самого горла. Я приподнялась на руках, судорожно одернула рубашку.