Жертва Весны

Она беспардонно задрала на Альбине ночнушку, обнажив напряженные худые ноги. Присела на корточки, развела руками бедра.

Альбина снова утробно зарычала, и я прикрыла веки. В этом звуке было столько глухой, безнадежной ярости, что отзывалось даже тем ошметкам души, что у меня остались.

– Пока не тужься, – велела Фрося, опуская ночнушку. – Дыши ртом. Можешь лечь, если хочешь.

Альбина не шелохнулась, только плечи и грудь ее заметно вздымались на каждый вдох, пальцы побелели на реечном изголовье. Фрося оглянулась на меня, потирая плечи.

– Есть сигареты, Вера?

Я пошарила в кармане, протянула ей пачку вместе с зажигалкой.

Пока Фрося курила, отвернувшись от нас и игнорируя Смотрящего, я все-таки выбралась из своего угла и подошла к Альбине. Сердце ее билось рвано и часто, прозрачно-русые волосы липли ко лбу и щекам, глаза метали серые молнии.

– Аля, прости, – шепотом сказала я.

Она качнула головой, наградив Смотрящего очередным испепеляющим взглядом.

– Ты не виновата, – устало отозвалась она.

Новая схватка вышибла воздух из ее легких. Страдание исказило тонкие черты, выщипанные брови почти сошлись на переносице. С губ сорвался мучительный стон.

Я коснулась ее руки.

– Дыши.

– Руки убери, – холодно приказал Смотрящий.

– Я ничего не делаю! – огрызнулась я.

– Вот и не делай.

Я обернулась. Он так удобно стоит у окна. Может?..

В черных глазах предупреждающе взвился туман.

– Попробуй, – без улыбки сказал Смотрящий.

– Хотя бы не пялься!

– Нет, Вера, пусть смотрит, – пробормотала Альбина и с тихим выдохом опустилась на корточки, широко расставив ноги. – Пусть смотрит и знает, что это первый и последний раз, когда я рожаю его ребенка.

Новая судорога скрутила измученное тело. Фрося выбросила сигарету в дождь и скомандовала:

– Ну все. Можно тужиться. Только плавно, на выдохе, а то порвешься.

Фрося обошла ее и примостилась внизу, заглядывая туда, куда я предпочла бы никогда не смотреть. Александр так и не сдвинулся с места. Фрося давала команды: тужься, подожди, дыши, теперь дыши глубже, расслабься, соберись…

У окна налило уже целую лужу. Я отрешенно разглядывала кладку на кирпичных стенах и черно-белые фотографии под самым потолком. На них Альбина позировала в причудливых позах – завершив карьеру танцовщицы, она стала преподавателем йоги. На одной фотографии она держала упитанную розовощекую Танюшу – та тянула ручки к фотографу, а ножками упиралась в колени матери.

Пару раз я сидела с Танюшей, пока Альбина уходила по делам. Закрывалась в соседней комнатке с расстеленными пеленками и свежим ароматом сирени и на время сбегала от всего: от голосов, без конца зовущих смерть, от мира, в котором женщины не выбирали свою судьбу, а волшебство им впаривали насильно – и заставляли просто жить. Так, как постановил кто-то другой. Мироздание. Смотрящие. Бог.

Альбина взвыла особенно жалобно, и Фрося громко сообщила:

– Пошла головка! Вера, принеси пеленку и таз с водой. И еще один пустой.

Я кинула последний взгляд на Альбину, которая уже стояла коленями на полу. Рубашка задралась к огромному животу, блестящая бордово-алая плоть натянулась, готовясь вытолкнуть голову ребенка.

Займись делом.

Тазик. Пеленки. Теплая вода. Я на автомате собирала то, что велела Фрося. Удивительно, что в прошлый раз мы с Альбиной справились одни. Впрочем, в прошлый раз она не мучилась. Сколько нужно пеленок? Обтереть ребенка, завернуть. И шапочку обязательно. Ножницы еще… Перекись водорода. Нужно будет перерезать пуповину.

Когда я вернулась в комнату, Смотрящий склонился над замершей на кровати Альбиной и что-то ей говорил.

– Ты не можешь отказаться, – донеслось до меня.

Я остановилась с тазиком в руках. Она что, уже родила? Альбина не открывала глаз. Ребенка нигде не было видно.

Да что произошло-то?

– Фрося?.. – нерешительно спросила я, попутно размышляя, не заморозить ли Смотрящего, пока он так стоит.

Фрося курила в окно. Дождь потихоньку заканчивался, но воздух был до того влажный, что казалось, из него вот-вот польется вода.

Лицо Альбины побелело, волосы тускло-золотистым облаком разметались по подушке – она перестала их красить после того, как ушла из клуба. Одеяло кто-то снял, и в своей белой рубашке она напоминала покойницу на смертном одре.

– А ты думал, если она рожать будет не как Весенняя Дева, а как обычная женщина, она и превратится в обычную женщину?

– Ребенок же задохнется! – выпалила я.

Это не говоря уже о том, что и Альбина тогда вряд ли выживет.

Пора звонить Петровичу. Где мой телефон… Я с третьей попытки нашла его в кармане.

– Да, Вера. Родили детенка? – с ходу спросил Петрович.

– Еще нет. – Я отошла к двери, чтобы создать хотя бы иллюзию личного пространства. – Дмитрий Петрович, роды остановились. Потуг больше нет. Ребенок не вышел.

– Звони в скорую.

– Мы сами ничего?..

– Вера, если родовая деятельность замерла, ребенка надо доставать. Срочно. Скорую. Все, давай. Расскажешь потом, как прошло.

Он положил трубку.

Ощущение было такое, будто на меня готовится рухнуть потолок. Слабо верилось, что сегодня утром я преспокойно пила кофе рядом с Аскольдом и обсуждала его интервью очередному интернет-изданию. Хотя обычно катастрофы так и случаются: неожиданно, на пустом месте.

Когда я обернулась, в комнате стоял Лестер. Танюши у него в руках не было, зато была чашка с подозрительно пахнущим отваром. Вряд ли это чай.

– Ну вы и наворотили, воробушки, – недовольно забормотал Лестер. – Как мне работать, если вы все время мешаете?

Фрося выкинула очередную сигарету в окно.

– Это кто? – спросила она.

Лестер манерно перекинул волосы за спину и прошел к кровати, шаркая странными вытянутыми тапочками с загнутыми вверх мысами.

– Ваш новый менеджер, – тоном «как можно такое не знать?» ответил он и осторожно примостился на краешке матраса. Чашку с отваром поставил рядом на тумбочку. – Здравствуй, моя куколка, – заворковал он. – Моя бедная девочка. Никто с тобой не считается, да? Как я тебя понимаю… Еще и Саша этот. Уйди с глаз, – он изящно дернул рукой в сторону, словно отгонял назойливую муху. – Уйди, говорят тебе! Иначе не будет у тебя ни Девы, ни ребенка.

Смотрящий, помедлив, встал рядом с Фросей.