Страница 13 из 63
Я проверила статус. Серые галочки. Не прочитано.
— Может, у них роуминг не подключён, — прошептала я себе. — Или самолёт ещё не сел. Или они спят. Время же там уже ночь.
Но внутри меня росла тревога. Та самая тревога, которая проснулась ещё вчера, когда я очнулась в скорой. Она была глухой, тягучей, она сжимала грудь и не давала дышать полной грудью.
Я снова набрала Машу.
Гудки. Длинные, однообразные. И потом — механический голос, который говорил, что абонент недоступен.
Я набрала Жене.
То же самое.
Лере.
То же самое.
Я отбросила телефон на кровать и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, и я чувствовала, как к нему подступает паника.
«Успокойся, — сказала я себе. — Всё нормально. Они просто не слышат звонка. Или спят. Или у них нет связи. Ты же знаешь, какая бывает связь в самолётах».
Но я не верила себе.
Я лежала, слушая, как капает капельница, и смотрела на телефон, который молчал.
Он молчал час. Два. Три.
Я снова взяла его в руки, проверила сообщения. Серые галочки. Не прочитано.
Я написала Инге: «Ты не знаешь, они долетели?»
Инга ответила через минуту: «Не знаю. Тоже не могу дозвониться. Наверное, у них ночь, спят. Не переживай».
Я не переживала. Я боялась.
* * *
Вечер опустился на больницу незаметно.
Сначала я заметила, что свет за окном стал другим — золотистым, мягким, а тени вытянулись и легли на пол длинными полосами. Потом стены палаты начали темнеть, и кто-то включил свет в коридоре — яркий, неоновый, который пробивался под дверью и рисовал на полу светлую полосу.
Марья Ивановна вернулась после процедур и сразу легла спать. Я слышала её ровное дыхание и завидовала — сама я не могла уснуть.
Я подошла к окну.
Это был первый раз, когда я встала сама. Медленно, держась за спинку кровати, я опустила ноги на пол. Голова закружилась, и я замерла, дыша глубоко и ровно. Через минуту головокружение отступило, и я сделала первый шаг.
Пол был холодным. Я забыла, что у меня нет тапочек, и ступала босиком по линолеуму, чувствуя, как холод поднимается от ступней вверх, заставляя дрожать.
До окна было пять шагов. Я сделала их медленно, держась за спинку кровати, потом за подоконник. И наконец оказалась у окна.
Город открылся передо мной как на ладони.
Больница стояла на возвышении, и из окна моей палаты был виден весь центр — огни, которые зажигались один за другим, превращая серый декабрьский город в сверкающую россыпь. Дома, улицы, мосты — всё это сияло, переливалось, жило своей жизнью, которая шла где-то там, за стеклом, за белыми стенами, за всем этим больничным миром.
Я смотрела на огни и чувствовала, как одиночество сжимает сердце.
Где-то там, в этом городе, были мои родители. Они не знали, что я в больнице. Я не позвонила им — не хотела волновать под Новый год. Они должны были приехать к нам на праздники, должны были накрыть стол, должны были встретить новый год в кругу семьи.
Теперь этого не будет.
Где-то там была Ольга. Она ехала к родителям за город, и в эту минуту, наверное, уже сидела на кухне, пила чай с малиновым вареньем и рассказывала об аварии.
Где-то там была Даша. Она плакала в своей комнате, перебирая документы, которые нужно восстановить, и пыталась понять, почему всё пошло не так.
Где-то там была Инга. Она работала, ненавидела своего босса, мечтала о море и не знала, что там, в небе над океаном, летят её подруги.
А они летели.
Они летели над океаном, в темноте, в тишине, и не знали, что мы остались. Не знали, что мы волнуемся. Не знали, что мы ждём.
Я смотрела на огни города, и мне казалось, что я смотрю на другую планету. Планету, где люди живут обычной жизнью — ходят на работу, встречаются с друзьями, готовятся к Новому году. Планету, где нет больничных палат, капельниц и разбитых телефонов.
Планету, от которой я была отрезана.
Я прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.
— Пожалуйста, — прошептала я в темноту. — Пусть с ними всё будет хорошо.
Я не знала, к кому обращаюсь. К богу, к судьбе, к вселенной — к кому-то, кто мог меня услышать. Я просто шептала эти слова, снова и снова, как молитву, как заклинание, как единственное, что я могла сделать.
— Пусть они долетят. Пусть они будут в безопасности. Пусть они вернутся.
Я открыла глаза и снова посмотрела на огни. Они горели ровно, спокойно, не обещая ничего, не отвечая на мои молитвы.
Они просто горели.
Я стояла у окна, пока не замёрзла окончательно. Потом вернулась на кровать, натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок.
Телефон молчал.
Серые галочки так и не стали синими.
Я закрыла глаза и попыталась представить, что сейчас делают подруги. Маша, наверное, уже спит, укутавшись в одеяло. Женя смотрит в иллюминатор на звёзды. Лера пьёт вино и болтает с соседом по креслу.
Они не знают, что мы волнуемся. Они думают, что мы тоже летим, что мы встретимся в аэропорту, обнимемся, будем смеяться и рассказывать, как прошёл наш день.
Они не знают.
И, может быть, это к лучшему.
Я уснула под утро, когда за окном начало светать. И мне приснился сон — странный, обрывочный, в котором я стояла на берегу океана и смотрела в небо. Небо было пустым. Только облака, белые, пушистые, плыли куда-то вдаль, и я смотрела на них, и ждала.
Но никто не прилетал.