Страница 84 из 157
3 «Вне всякого сомнения — было внесено!»
Трудно сказать, с чего это началось.
Кажется, с дознавателя Куроды. Он запросил из архива записи по делу, которое недавно вел, желая уточнить кое-какие сведения, и обнаружил пропажу этих самых сведений. Материалы дела наличествовали, — еще бы! — образцово оформленные согласно уложению, с подписью, печатью и датой. Но пять столбцов иероглифов исчезли без следа, словно их тщательно соскоблили с тонкой рисовой бумаги. При проверке следов соскоба не выявилось. И архивариус Фудо, и секретарь Окада, и старший писец Шиничи, вызванный в качестве эксперта, хором утверждали: бумага девственно чиста!
В этом месте никогда ничего не писали.
— Как такое может быть?! — кипятился Курода. — Я точно помню: тут были данные подследственного! Имя, сословие, возраст, род занятий, место проживания… Мой слуга все записал! Я дважды перечитывал. А теперь что? А теперь ничего!
При внимательном рассмотрении еще и дата составления документа оказалась ошибочной. Если верить ей, документ был, вернее, будет составлен через три года! Но если с датой, скорее всего, просто ошибся писец, то куда могли подеваться сведения о подследственном?
Курода кликнул своего слугу-каонай. Тот, вторя словам господина, гулко клялся из-под рыбьей маски, что все записал. Да, вот здесь! Я отлично помню все, что тут было, господин! Могу вписать заново.
Слуга сходил за тушечницей и кистью. Когда же он вернулся, обнаружилось, что все записи на месте! Слуга подтвердил: данные верны, он помнил ровно то же. Может, они вовсе и не пропадали? Но предположить, что отсутствие данных привиделось доброй половине управы… О, нет! Я, к слову, тоже заглядывал в тот документ и готов был клятвенно подтвердить: фрагмент текста отсутствовал, а потом возник сам собой на отведенном ему месте.
Дата на документе при этом не изменилась, осталась неправильной. Пришлось исправлять и заверять печатью, а также подписью господина Сэки.
Кстати, о господине Сэки.
Следующее происшествие имело к нему самое непосредственное отношение. Пару месяцев назад, подписывая ведомость на выдачу казенного жалования, господин Сэки не обнаружил в ней… самого себя! Вызвав секретаря Окаду, господин Сэки со свойственной ему мрачной язвительностью поинтересовался: за что высокочтимый Окада-сан наложил на него, старшего дознавателя и начальника городской управы Карпа-и-Дракона, взыскание в размере годового жалования? Или, может быть, он, Сэки Осаму, вообще уволен со службы высочайшим повелением секретаря, и жалование ему отныне не положено?
Неслыханная дерзость! Немыслимая глупость!
Секретарь побледнел до изморози на лице. Он кланялся и извинялся, извинялся и кланялся, изъявлял готовность немедленно вспороть себе живот, но все же нашел в себе смелость сообщить начальству, что его, начальства, имя в ведомость было внесено. Вне всякого сомнения, было! Первым в списке, как обычно. Он, секретарь Окада, это точно помнит. Он, секретарь Окада, никак не мог допустить такую непростительную ошибку! Да, сейчас имени господина Сэки в ведомости нет. Да, секретарь Окада это видит. Но оно там было! Куда делось? Этого секретарь Окада не знает.
И предположений на этот счет у секретаря Окады нет.
Мы все, включая господина Сэки, склонны были верить Окаде. Никто не мог припомнить случая, чтобы хоть один документ, вышедший из-под порхающей кисти секретаря, содержал хоть малейшую ошибку или помарку. Всё когда-нибудь случается впервые, — как известно, и обезьяна иногда падает с дерева — но в столь грандиозную оплошность никто не верил. Вспомнился случай с делом Куроды, и по молчаливому согласию мы, включая господина Сэки, сочли, что с ведомостью, по-видимому, произошло нечто подобное.
Поверить во второе пакостное чудо было легче, чем в вопиющую небрежность секретаря.
В отличие от предыдущего случая, имя господина Сэки в ведомости так и не появилось. Ведомость была переписана Окадой, жалование исправно выплачено, и об этом случае наверняка забыли бы, если бы накладки и оплошности не начали происходить одна за другой.
Черепаховый гребень — улику по делу о фуккацу жены торговца рисом — три дня искали по всей управе. В итоге гребень обнаружился на столе господина Сэки.
Дерзкая и глупая шутка? Вряд ли.
Материалы дознания по поводу возможного фуккацу в семье каменщика Изаму исчезли прямо с моего стола. В итоге они обнаружились в дальней секции архива, где пылились дела тридцатилетней и более давности. Отсутствие пыли на бумагах с моего стола и помогло архивариусу Фудо отыскать пропажу.
В служебных документах исчезали и вновь появлялись фрагменты текста. Временами появившийся текст оказывался совершенно иным. Вместо показаний свидетеля — притча о подарках и оскорблениях; вместо перечня улик — хайку Мацуо Басё с подписью автора:
Кстати, на частный запрос досточтимый господин Басё ответил, что такого хайку отродясь не писал, но стиль узнаёт, и это, как ни странно, его стиль, а также его собственноручная подпись. Более того, когда пожар погубил его жилище и досточтимый господин Басё отправился в странствие по тракту Токайдо в провинцию Исэ, он всё собирался написать подобное хайку, да как-то не сложилось.
Позднее Басё включил это хайку в сборник «Зимние дни».
Случалось, подследственные и свидетели начинали вести себя столь странно, что впору было заподозрить их в сокрытии фуккацу. К примеру, старший сын каменщика Изаму, давая показания, вдруг заговорил высоким женским голосом:
— …я не изменяла ему, господин! Клянусь! Я верна своему мужу! А господин Коидзуми заходил к нам по делу, и совсем ненадолго! Я не оставалась с ним наедине. Спросите у Кумико, она подтвердит…
Я сразу вспомнил дело о кукле-талисмане и заподозрил сына каменщика в двоедушии. Он же на миг запнулся и продолжил как ни в чем не бывало, с прерванной фразы, уже своим голосом:
— …ведет себя как обычно. Такая же растяпа, всё роняет. Не знаю, почему у моего уважаемого отца возникли подозрения…