Страница 61 из 157
Показывать дядюшке Кэндзиро лютню не имело смысла. «Мне сообщил знакомый из полицейского участка, — сказал архивариус Фудо, когда мы сплетничали в канцелярии, — у него жена играет на биве. Инструменту лет сто, если не больше». Уверен, старьевщик всего лишь подтвердил бы сказанное архивариусом, а еще прочел бы мне утомительную лекцию о конструкциях музыкальных инструментов.
Фонарю больше ста лет. Лютне — тоже.
Это что-то значит?
— Благодарю за помощь, — я положил на верстак связку медяков. — Если мне будет нужно что-то еще, я зайду снова.
— Помощь? Неужели в дознании?
Он спросил так тихо, что я едва услышал вопрос.
— Ваши плети, — вдруг произнес Кэндзиро, свистнув простуженной носоглоткой. — Это новодел. Если вас уверили, что они — раритет, представляющий ценность, вас обманули. Вы дорого дали за них?
Я собрал обломки фонаря в сумку.
— Знаю, — согласился я. — Это подарок.
Во дворе я услышал, что старьевщик вернулся к работе. Стук молоточка, да. И песня, снова песня. На этот раз я сумел не только узнать мелодию, но и разобрать слова.
…если все дурней дурного,
Отчего же не сплясать?
Высоки скалы над морем,
Остры камни на берегу,
Спаси мою душу, Башня Света!
Если первые две строки были известны каждому, кто хоть раз плясал на празднике Обон, то с тремя последующими строками все обстояло сложнее.
Так пел слепой монах, подталкивая Хамаду Оридзаки к самоубийству.