Луна в тумане

3 Из лета в зиму

Мы стояли на палубе, любуясь видами удалявшейся Окинавы. То, что остров удалялся, и довольно быстро, делало виды стократ прекраснее.

— Жаль, — вздохнул Широно.

— Вам жаль, что мы отбываем?! — изумился я.

— Мне жаль, что мы так и не подрались с этим детоубийцей, — вне сомнений, Широно имел в виду Нагусику. — Я бы с удовольствием посмотрел, как он гребёт своим веслом в бурной воде. Кто знает, доведется ли встретиться еще раз?

Вот уж странная мечта, подумал я.

— И что? — упорствовал мой помощник. — Все так и кончится?

— Что именно? Грамота подписана, дальше не наше дело.

— Заговор!

Перед отплытием я успел поделиться с Широно своими соображениями насчет заговора. Многое к тому времени он, пораскинув мозгами, уже понял сам, остальное узнал от меня.

— У нас нет прямых доказательств против дзайбана, — повторил я вслух то, что господин Кабаяма успел ранее прочитать в моем взгляде. — Ни против него, ни против чиновников сансикан. И потом, это не дело нашей службы.

— Вот я и говорю! Неужели им все сойдет с рук?

— Всякое в жизни случается, — я достал платок и вытер с плеча белое липкое пятно. Птицы совсем не проявляли уважения к моему чину дознавателя. — Кому-то сходит с рук преступление, а кто-то начинает заниматься не своим делом, например, драматургией.

— Драматургией?! — опешил Широно.

— Да. Вот я, например, начал писать пьесу для театра Кабуки. Хотите, прочитаю фрагмент?

— Конечно, хочу, — без малейшего энтузиазма откликнулся Широно. — Вы начальник, я подчиненный. Могу ли я отказаться? Где ваши записи, в поклаже?

— Я выучил кое-что на память, — успокоил его я. — Короткий отрывок, не беспокойтесь.

И начал читать с выражением, как начинающий актер.

Это был мой единственный театр за все пребывание на Окинаве.

На авансцену выходит чиновник в «вороньей шапке» татэ-эбоси.

Чиновник (взмахивает веером):

Я служащий высокого ранга На острове с двумя именами. Мой род славен, Мой чин высок, Моя должность, что называется, рисовая.

Делает круг по сцене, приплясывая.

Чиновник (взмахивает веером):

Три срока я отсидел на должности, Три полновесных срока, Когда положен лишь один! О, я надеялся на четвертый, А если же нет, То моим заветным желанием было одно: Передать должность в знакомые руки, А может, даже в родные, Как только подрастет мой внук, Станет совершеннолетним! Но удача мимолетна, А счастье — пыль на ветру. Младший сын великого человека Выхватил удачу из моих пальцев, Сам решил занять мою должность!

Делает круг по сцене, понурившись.

Чиновник (взмахивает веером):

И тогда я сошелся с нужными людьми, Замыслил небывалое, Решился на неслыханное!

На сцену выходит девушка в кабаньей маске, танцует.

Девушка:

Я — жертва, добровольная жертва! Меня должен был убить сын великого человека, Чтобы я заняла его тело, Притворилась мужчиной, Слушалась указаний, Подчинялась начальникам, Покорствовала их воле… * * *

— И так далее, — сказал я, прекратив чтение. — Три мелко исписанных листа бумаги. Никаких имен и титулов, чистый вымысел. Бездарная пьеска, правда? Интрига еще кое-как, а возвышенные страсти — полный провал. Я так и не дописал ее до конца.

— Вам никогда не давалась поэзия, — заявил безжалостный Широно. — А с драматургией и вовсе дело дрянь. Сожгите эти листы!

Я вздохнул:

— Не могу. Я их потерял.

— Здесь, на корабле? Давайте поищем.

— В усадьбе, на конюшне. Как думаете, вдруг конюх подобрал? Нашел и подобрал, а? Этот Кунайо — глазастый малый, мог приметить. Тогда он вышлет мне записи с ближайшим гонцом.

— А может, вовсе и не вам, — Широно любовался облаками. — Может, кому-нибудь другому.

— Мне, — с уверенностью произнес я. — Оригинал он непременно вышлет мне. А копию — это да, копию он может выслать кому угодно. С него станется.

— Конюх грамотный? Он способен сделать копию?

Широно задумался, вспоминая Кунайо. Я тайком хихикал, зная, что на ум ему не приходит ничего, кроме пестрых одежд.

— Да, — в конце концов согласился мой помощник. — Этот прохвост способен на что угодно. Но почему вы думаете, что он лично вышлет вам утерянное? Скорее он отнесет листки своему господину и нижайше попросит отправить посылку в Акаяму.

— Это вряд ли. Хотя не стану скрывать, мне бы очень хотелось, чтобы конюх отнес найденные листки господину Кабаяме. Дзайбан — истинный знаток театрального искусства. Уверен, он бы оценил мою пьесу по достоинству.

Над нами кричали чайки. Дул попутный ветер. Корабль ходко бежал по волнам. В трюме, словно ребенок во чреве матери, ждал своего часа появиться на свет груз шелка, сахара и укона — лекарства из куркумы трех сезонов, спасающего от ста болезней, в том числе от похмелья.

Пользу от благословенного укона мы в полной мере ощутили на Окинаве, после заключительного банкета, устроенного в нашу честь.

Также в трюме лежали наши пожитки. Сейчас они занимали куда больше места, чем по прибытии, поскольку включали в себя многочисленные подарки от клана Симадзу и господина Кабаямы лично. В каюту это добро не влезло, и капитан любезно — на самом деле вовсе нелюбезно — согласился поставить поклажу пассажиров рядом с торговым грузом на свободное место, которого, если по правде, оставалось немного. Помимо подарков я отдельно закупил некоторое количество жбанов с авамори. Будет приятно опустошить чашечку-другую в компании отца и Широно, согреваясь долгими зимними вечерами.

Женщинам, пожалуй, тоже нальем. Надо будет выяснить у матушки заранее, дозволено ли Ран хмельное, да еще такое крепкое, — все-таки она кормит дитя. Если не дозволено, просто дам капельку попробовать.