Страница 26 из 108
Глава 20
Любава
Я повернулась к нему лицом, мне нужно видеть его лицо.
Синарьен выглядел очень плохо, бледный будто призрак, синюшные круги под глазами, впалые щёки, заострённые скулы и сжатые почти серые губы. Короткие снежные волосы были в беспорядке, словно принц не приводил себя в порядок много дней подряд.
Только радужки сияли чистейшим льдом. Казалось, что в глубине его глаз притаилась неукротимая вьюга.
Хотелось обнять его, приласкать, согреть, но я понимала, что не имею права раскрываться и выражать свою любовь. Всё это слишком опасно для нас. Одно дело, когда я одна отвечаю за нарушение обета, другое, когда из-за истинной связи могу утащить того, кого ценю больше жизни. Мерзлота, что отравила принца, не просто болезнь. Она раньше была моей, я чувствовала с самого начала. Это связано со мной, не до конца понимаю, как, но связано. Память я сегодня больше не пыталась восстановить, ведь Киран прав, могу легко выгореть, если продолжу, а мне нужны силы, чтобы сохранить сердце Синарьена.
— А что тогда в нашем случае? — нужно было что-то говорить, хотя каждое слово наносило глубокие раны моей душе. — Ты будешь пользоваться моим телом, а я вынуждена буду молчать? Просто потому что ты старший наследник, будущий владыка Криты, принц Синарьен, сыночек короля?
— Именно поэтому ты будешь молчать, — тихий шепот резал грудь жестокостью, взгляд из-под густых белых бровей замер на моих губах, принудив меня прикусить язык. Синарьен еще заглубил тембр, бархатисно протянул: — Я буду брать тебя, когда пожелаю, а ты будешь подчиняться. Лю-ба-ва.
— А если не соглашусь? — попятилась. Трепет забрался по спине и замер между лопатками.
— Тебе придётся. Или отправишься назад, в темницу.
— За что ты так со мной? Что изменилось?
— Все. Я изменился. Понял, что простолюдинка из другого мира, никто, пустышка, не будет держать мою жизнь на поводу. Поэтому ты, если хочешь жить в тепле и спать в нормальной постели, закроешь рот, и мы продолжим.
Синар шагнул, не спуская с меня сверкающих металлической синью глаз. Я еще отступила и, сдавлено смеясь, вернула на плечи тонкий халат.
— Лучше в темницу, — вздернула подбородок и поджала губы, — чем делать то, что мне не нравится.
— Не нравится, значит? — принц зло скривился. — В тёмном замке Лимии, когда я тебя трахал, ты так не говорила. Даже просто так себя предлагала. — Он засопел, раздувая ноздри, прищурился. — Что изменилось?
— Бес попутал.
— Если этот Бес, — яркие вспышки ледяного пламени озарили радужки Синара, — плевать, что за мразь, тронул тебя хоть пальцем, я сначала его задушу, а потом тебя.
— Тронул, а как же! — я намеренно говорила ложь, словно в меня и правда что-то вселилось. Что-то нехорошее, тёмное, мрачное и жестокое. — Проверить же ты не можешь.
— Ты бы не посмела. — На щеках принца расцвели морозные пионы, шрам, что он так и не зачистил магией, изогнулся и, переливаясь перламутром, набрал темной крови, в глазах засверкали искры, будто далекие-далекие звезды.
Неужели он не понимает, что измена в нашем случае невозможна?
— Да! Почему же? Думаешь, что особенный? Так и знай, ты мне, Синарьен ин-тэ, противен, хочу поскорее избавиться от нашей связи и сбежать от тебя. Думаешь, я не помню текст ритуала разрыва? Я найду способ исполнить его, не сомневайся.
Я прекрасно понимала, что моя ложь шита белыми нитками, и скрывать настоящие чувства долгое время будет сложно, но лучше пусть Синарьен думает, что я его терпеть не могу, чем догадается, что любовь во мне корни пустила много лет назад. Это причинит и ему, и мне боль.
Только где грань этой боли? И сможем ли мы в будущем остановиться?
Я отошла к двери и попыталась ее открыть. Но та не поддалась.
— Уходи, Синарьен… ин-тэ.
— Значит, добровольно спать со мной ты не согласна?
— Я никак не согласна, — отрезала и дернула дверь.
— Из-за него, да?
— Кого?
Меня передернуло. Что он уже себе напридумывал?
— Думаешь из меня идиота сделать? Как его зовут? Бес? Что за имя такое?! Его ты любишь, да?
— Что ты…
Хотела сказать «несешь», но...
— Бессон его зовут, — брякнула от злости. — Люблю и схожу с ума по нему. Ясно тебе?
Зачем я это делала, провоцировала, не знаю. Наверное, мне хотелось вернуть того, доброго и внимательного Синара, изобретателя и искателя, который боялся ко мне подойти и обидеть, терпел холод и сопротивлялся тяге, сходя с ума, но не нарушал данное слово.
Но его здесь нет. Он остался там, в бесконечной мертвой пустоши, где черный песок заменяет грунт, где в небе трепещет фиолетовое пламя Черты, где ночью хищников вокруг замка больше, чем звезд на небе.
Я судорожно прошептала, глядя через плечо:
— Оставь меня. Уходи.
Но принц стал еще темнее, шагнул вплотную и почти прогарчал:
— Я возьму то, зачем пришел. Мне плевать, кого ты любишь. Потерпишь.
Дернув меня за руку, развернул по оси и прижал к стене всем телом. Будто собирался слиться со мной буквально. Я вдруг вспомнила, каким он жутким был после яда оски, и окаменела. Не хочу так, но сама подвела его к этому краю.
Ткань сорочки затрещала, скользнула по бедрам, мужские пальцы заметались по телу, царапая, сжимая, причиняя приятную боль.
Я неловко оттолкнулась, но любовь так глубоко въелась в поры, что я едва дышала от страсти.
На Синарьене оставались светлые штаны, когда он подхватил меня под ягодицы и практически бросил на кровать. Я попыталась отползти, перекатиться на другой край огромного ложа, но меня потащили назад.
Я не кричала и не умоляла. Это бессмысленно. Я хотела ему помочь, действительно хотела. Но не так! Лаской, теплом…
Но он ничего не понял.
Синар не целовал меня, не нежничал и ничего не говорил больше. Он действительно брал.
Сдернув завязки со штатов, навалился и подтянул меня к себе, словно безвольную куклу. Широко раздвинув мои ноги, лишь на миг замер. Будто засомневался.
— Я буду тебя ненавидеть… — захлебываясь злостью и неудержимой страстью, прошептала я. Сдавила пальцами его плечи, сцепила зубы, чтобы ничего лишнего не сказать.
Синарьен, совсем побледневший, незаметно кивнул, дернул уголком губ вниз и, придерживая мои ноги, погрузился на всю длину. Жестко. До глухого удара. Поморщился. Словно наказывал и себя, и меня.
Было странно. Горячо. Приятно.
И больно. Что он все-таки переломил меня, сделал по-своему.