Страница 40 из 77
— Штыковой бой? — Алексей удивился. — А в качестве лопаты они не хотят его использовать? Или, например, как лом или в виде лесенки? Что за бред? Подготовьте мне копию этого требования, хочу обсудить это с комиссией по вооружению Генштаба.
Несколько человек рассмеялись, а молодой конструктор, задавший вопрос, тоже улыбнулся и больше спорить не стал.
До обеда они отстреляли почти тысячу патронов, умудрившись сломать ещё один образец и окончательно испортить другой, у которого сначала начал люфтить магазин, затем перекосило патрон, а после попытки продолжить испытание треснула боевая пружина.
Алексей отнёсся к этому совершенно спокойно.
— Для того опытные образцы и существуют, чтобы ломаться здесь, а не в бою. Если первая машина вообще не ломается, значит, испытатели филонят.
После стрельбы директор всё-таки заманил гостей в свой кабинет, где на столе уже появились картошка, тушёнка, солёные огурцы и огромный чайник, а разговор наконец перешёл от конкретных образцов к производству.
И здесь выяснилось, что новые станки, замеченные Алексеем утром, значили для завода гораздо больше, чем несколько аккуратно обработанных деталей.
— Раньше мы некоторые операции делали последовательно на двух, иногда трёх станках, — главный инженер подвинул ближе лист с технологической схемой и провёл карандашом по нескольким строкам. — Потом слесарная доводка, проверка и возврат, если размер ушёл. Новое оборудование позволяет держать размер сразу, но главное даже не это, а инструмент. Нам пришли измерительные машины, просто превосходные шлифовальные, и прецизионное оборудование для изготовления калибров и штампов. Если к тому получим всё, что обещано, сможем расширять штамповку значительно быстрее.
Алексей, жуя кусок хлеба, просмотрел схему и кивнул.
— Но в линию я бы новое оборудование как раз не ставил.
Главный инженер удивился.
— Почему?
— Потому что, если для массового автомата каждая ствольная коробка потребует швейцарского станка, мы сделали не автомат, а дорогую игрушку. Хорошие станки используйте там, где они позволяют делать хороший инструмент, штампы, калибры, мастер-модели, сложные узлы. А основную массу деталей надо выпускать на том, что у нас есть тысячами.
Директор отложил вилку.
— Именно об этом утром ругались. Молодёжь увидела точность и теперь хочет половину технологии перенести на новое оборудование.
— Не надо. Лучший станок нам нужен не для того, чтобы сделать одну идеальную деталь. Он нужен, чтобы изготовить оснастку, на которой миллион нормальных деталей сделают обычные рабочие.
Главный инженер задумчиво постучал карандашом по листу.
— Вот это я завтра на планёрке повторю.
— Только скажите, что сами придумали. А то меня и так скоро будут ненавидеть на всех оружейных заводах страны.
Директор рассмеялся и привстав налил всем свежего чая.
Примерно в это же время, в нескольких тысячах километров от завода, фамилия Штурмина снова промелькнула в Берлине.
На этот раз не в донесении разведывательной группы и не в ориентировке на захват советского офицера, а в аналитической записке, составленной из совершенно разных сообщений, каждое из которых само по себе почти ничего не значило.
Советские пехотные части всё чаще применяли лёгкие броневые нагрудники во время штурмов, в разведке появились новые радиостанции и мины, несколько захваченных немецких позиций уничтожили боеприпасы с необычным характером поражения, а после разрушения глубоко спрятанного предприятия возле Познани специалисты Министерства вооружений уже перестали считать случайностью способность русской авиации находить объекты, о которых не знала даже значительная часть высшего германского командования.
Теперь из восточных районов пришло ещё несколько сообщений о новом советском патроне, более коротком, чем обычный винтовочный, и разработке сразу нескольких образцов автоматического оружия под него.
Само по себе это не выглядело революцией. Немцы уже имели собственный укороченный патрон и прекрасно понимали, зачем он нужен.
Их настораживало другое.
Русские снова двигались в том же направлении, которое Германия считала одним из наиболее перспективных, причём всякий раз начинали делать это очень вовремя.
Вальтер Шелленберг дочитал короткую записку, положил её поверх более толстой папки и посмотрел на офицера, стоявшего у окна.
— Фамилия подтверждена?
— В двух источниках. Полковник Штурмин, Генеральный штаб. Повышен недавно.
— Был майором же?
— Теперь полковник.
Шелленберг провёл пальцем по краю бумаги.
— Ожидаемо. А оружие?
— Прямой связи нет. Только совпадение по времени и несколько упоминаний людей, которые раньше проходили через его учебный центр.
Начальник внешней разведки ещё раз просмотрел первый лист и закрыл папку.
— Тогда не придумывайте связь там, где её пока нет. Но фамилию отлеживайте. Слишком часто она появляется рядом с вещами, которые потом становятся для нас проблемой.
Офицер забрал бумаги, однако у двери задержался.
— Приказ на захват остаётся?
Шелленберг посмотрел на него с плохо скрываемым раздражением, как учитель смотрит на ученика — дебила.
— Если не жалко сжечь очередную группу в бестолковом налёте — пожалуйста. Только помните, что людей у нас всё меньше и меньше, и не в последнюю очередь именно на наших людях, этот головорез поднимается в званиях.
На заводе о Берлине никто, разумеется, не думал ну если только как о будущих развалинах. После обеда Алексей работал с документами по конкурсу.
Здесь ему особенно понравилась сама организация работ. Рядом стояли не один конструктор и десяток людей, обязанных воплощать его единственно верный замысел, а несколько групп, каждая из которых пыталась решить одну и ту же задачу по-своему. Где-то применяли газовый поршень с длинным ходом, где-то экспериментировали с короткой отдачей, кто-то пытался максимально сохранить привычный винтовочный приклад, другой конструктор уже явно смотрел в сторону отдельной рукоятки и более компактной компоновки.
Штурмин не знал, какая из схем в итоге победит, и как-то внезапно это его совершенно не беспокоило.