Страница 9 из 12
Лохматый внук замечает, что мы остановились, и вопросительно поднимает голову.
– Может быть, вам осветить какие-нибудь картины получше? – спрашивает он. – Включить лампы?
– Наверно, не надо, незачем, – ответила я, не удержавшись.
Он слегка пожал плечами. Видимо, из комментариев других посетителей он уже понял, что эта унаследованная от предков коллекция стоит мало или вообще ничего не стоит.
– А все-таки, – сказал он, закрывая свой комикс и вставая, – все эти картины – старинные. И Артнадзор не будет вмешиваться. Их все можно вывезти за границу.
Он говорил скептическим тоном – видимо, из комментариев других посетителей, а может, и самостоятельно, понял, что такого рода картины лучше всего продавать в странах, максимально удаленных от Италии. Но по внезапно повзрослевшему взгляду и жадной, нарочито благоговейной улыбке, сопровождавшим слова «старинные картины», мне показалось, что свет нам включает не прапраправнук, а тот самый прапрапрадед, торговец и коллекционер-самоучка, освещавший когда-то керосиновой лампой свою бесценную «галерею».
Хотя наша экскурсия заняла не больше часа, мы совершенно окоченели.
Впрочем, пребывать в холоде, пыли и мрачной тишине – это та цена, которую почти всегда платишь в нашем ремесле: ведь старые вещи – красивые, безобразные или просто никакие – оказывают на тебя некое физическое воздействие: их настоянная веками сила постепенно проникает в твои пальцы, ноги, кожу, сообщая им твердость дерева и железа, холод мрамора, передает трещины старинного холста или источенной червями бумаги.
Двигаясь как марионетки, на одеревеневших ногах, мы спустились к бабушке. Кьяра описывала ее мне как совершенно дряхлую старуху, и я ожидала увидеть скрюченное привидение с пустым взглядом, бормочущее неизвестно что. Но так не могло быть при двух внуках подобной стати. Даже сидя перед едва горящим камином, бабушка сохраняла величественную осанку: полные прямые плечи под пунцовой шалью, красивая гордая шея, волнистые белокурые волосы с проседью, румяное пухлое лицо, лишь слегка тронутое морщинами.
– Вы тоже пришли посмотреть наши картины? – сказала она звучным голосом. – Приходит много людей, только что приходили двое других.
С ее шеи, ушей и запястий свисал целый ювелирный магазин: ожерелья, серьги, браслеты. Она начала хвалить свою «коллекцию», говорила, что семья сохраняла ее с величайшим тщанием, во время войны отправила в Милан, поскольку в Венеции не было подвалов, а австрийцы могли прорвать фронт герцога Аостского и дойти сюда от Капоретто, была даже слышна канонада. И тогда они вместе с Доме́нико Сгравати стали заворачивать картины в клеенку и укладывать в ящики. А потом перевезли их на гондоле на материк, а оттуда на автомобиле к дяде Альвизе…
– Бабушка, подкинуть еще дров? – спросил стриженый внук.
– Мне-то не холодно, – ответила она снисходительно. – Но если вы хотите…
Излишне теплые помещения, уточнила она, вредны для здоровья, и для картин тоже. Поэтому она их держит наверху в специальной комнате без окон, потому что свет тоже опасен для картин, портит краски, как утверждал один ее родственник из Триеста, а он в этом понимал; он и посоветовал держать картины именно там, много лет тому назад. И там они и висели все время, каждая на своем гвозде, в тени и при правильной температуре.
– Но мы-то не картины, – пробормотал стриженый внук, орудуя кочергой. Его брат открыл дровяной ящик, наполовину заполненный, и бросил в камин три или четыре полешка.
– Ох уж эта нынешняя молодежь… – вздохнула бабушка.
Ее белокуро-седая голова медленно повернулась (как у испорченной заводной куклы), и широко раскрытые глаза уставились на соседний овальный столик; на нем стояли, в серебряных и черепаховых рамках, фотографии людей разного возраста и в разных одеждах, сделанные в период от конца прошлого века до середины нашего; но все фотографии были настолько бледные и выцветшие, что встретиться взглядом с представленными на них людьми было невозможно.
После обращения к прошлому обычно наступает длинная пауза, полная душещипательной грусти, и ее нелегко прервать. Собеседники запинаются, путаются в объяснениях, повторяются, говорят банальные вещи, и это наводит тоску.
Наконец, глядя на потрескивающие в камине поленья, я сказала бабушке, что мы уже посмотрели коллекцию, теперь нам надо обсудить наши впечатления, и, если картины нас заинтересуют для флорентийского аукциона, я дам ей знать.
– Хорошо, хорошо, отлично, – согласилась она. – Картины очень ценные. Поглядеть на них приезжают люди даже из Лондона и Нью-Йорка. Венецианская живопись – самая прекрасная.
Стриженый внук повел нас обратно к выходу, привычно жалуясь на налоги, проблемы с передачей наследства, траты на содержание дома, на что уходит все семейное достояние кусок за куском: уже проданы и загородная вилла, и ценные бумаги, теперь очередь коллекции, а скоро и сам дом уйдет с молотка…
Я даже невольно посочувствовала ему. Но когда мы вышли на убогую маленькую площадь, мне вдруг пришли на ум хрустальные башни небоскребов Нью-Йорка, обнаженные, острые, отражающие друг друга, как бы входящие одна в другую; своим сиянием утверждающие цельность и несокрушимого настоящего.