Венецианский роман

– Действительно, картины семнадцатого или восемнадцатого века, сказали мне, но – мазня.

– Кто же их видел?

– Вообще-то почти все. Приходили даже из Артнадзора, но уже известно, что они не будут препятствовать вывозу; кажется, что это просто «картины как предмет обстановки», как они говорят. Единственный, кто ими интересуется, – это Пальмарин.

– Зря, значит, я летела.

– Я пыталась тебя предупредить, звонила в Париж, но ты уже уехала… Слушай, раз ты уже здесь, не хочешь ли все же взглянуть на эти картины?

– Ладно, давай взглянем.

– И кажется, есть еще одно дело – какая-то вилла в Падуе; мне сказал про нее все тот же Пальмарин. Мы с ним поедем туда к пяти часам.

– Ну ладно, пусть будет и Пальмарин.

Потом я разобрала чемодан, приняла душ и позвонила моему доброму венецианскому другу Раймондо, чтобы напроситься в гости.

– Богиня! – восклицает он. – Ты что, мне снишься? Приезжай немедленно!

– Не могу, у меня деловое свидание.

– Тогда на ужин.

– Я на это и рассчитывала.

– Безумно рад!

Его постоянные преувеличения, произнесенные хрипловатым голосом и ровным, нейтральным, но притом каким-то как бы торопливым тоном, всегда вызывают у меня улыбку. Раймондо вообще-то довольно злостный сплетник: он любит перемывать косточки знакомым. Меня, однако, он опасается, потому что я знаю его секреты и могу отплатить ему тем же. Так, однажды я случайно увидела, как он тащил тяжеленный чемодан какой-то старой немки, которая не могла занести его на мостик, где-то рядом с церковью Санта-Мария-деи-Фрари. Пытаясь отшутиться, он сказал, вздыхая:

– А что ты хочешь? В восемь лет меня изнасиловал вожатый моей скаутской группы.

– Нет, милый мой, теперь ты у меня в руках, – улыбнулась я, – теперь-то я знаю, что у тебя есть сердце.

Его небольшое палаццо в квартале Руга Джуффа, где всегда полно гостей разного рода и цвета, быть может, лучше всего представляет Венецию прошлых времен.

Я спустилась в ресторан, заказала без долгого раздумья камбалу по-французски и рассеянно оглянулась вокруг. И снова убедилась, что теперь в Венеции невозможно увидеть человека с живыми глазами и любопытным лицом. Окружающие (включая меня), потягивающие за столиками «Манхэттены» и «Беллини», выглядят как усталые командировочные, приехавшие сюда за счет университетов, международных ассоциаций, промышленных предприятий или знаменитых музеев. Даже у молодоженов, проводящих здесь медовый месяц, ожидаешь увидеть бейджик, приколотый к лацкану, или чек для отчета о расходах, лежащий на столе рядом с сумочкой от Гуччи.

А снаружи по знаменитому каналу двигаются взад-вперед фигурки туристов, вклеенные в водные трамвайчики-вапоретто, как в начальный учебник этнографии. Вот кучка блондинов – немцев или скандинавов, рядом – гроздь желтых лиц, а дальше – смуглые испанцы или греки; каждая группа жмется к своему мистеру Сильвере. Даже если тогда я, честно говоря, совсем не думала о мистере Сильвере (что сегодня мне кажется совершенно невероятным и непростительным), то сегодня я хотела бы знать о нем все, каждую деталь и каждое мгновение его жизни.

Можно, однако, использовать воображение. Можно попытаться реконструировать, хотя бы в главном, то, как оно было.